Тексты

«Здесь – на отшибе»

Автор:  Андрей Дмитриев

***

Здесь – на отшибе, на границах земного ада,

где сквозь хвою – процежен воздух и солнечный луч –

дышится проще, смотрится дальше – не в магический центр квадрата,

а в лиственный омут, на дне которого ключ

бьёт и бьёт, создавая живые воронки.

Птицы – переводимые с древних ведических языков

чувством пространства – слух делают тонким

к тому, что находится высоко…

 

***

Смерть василька

в придорожной помятой траве –

малозаметна спешащему в сумерки глазу.

Вряд ли в цветочный Аид прокрадётся Орфей –

звонкий кузнечик – за стеблем увядшим, что в вазу

на подоконнике метил попасть до того,

как безразличным ботинком дорожный рабочий

всё растоптал, на подошвах неся далеко

запах растительный, вкрадчивый смысл многоточий…

 

***

Легко, пожалуй, быть самураем,

когда «Бусидо» – не кодекс, а название суши-бара.

Где-то в холодной земле добывают ураний,

чтобы всё это стало облачком пара

над тарелкой с лапшой. А мы не хотим убивать

даже назойливой мухи на мутном стекле.

Стирая блик солнца, с непросветлённого лба,

всё же думается о высоте…

 

Расслабься, приятель – нам ли впрягать волов

в эти железные игры. Пенится чем-то бокал.

Трубка молчит, нет повода буркнуть «алло» –

так, будто «полноте» говоришь облакам,

в небе беспечном затеявшим тучу. За окнами горизонт –

та же граница, хоть строит очередной

таможенный пост. Пачка печенья нескромно про высший сорт

брешет, но с чаем, кажется, в принципе ничего…

 

Трёп в интернете – перерезает шёлк

лёгкой накидки, спадает с невольничьих плеч

статуи Афродиты – как будто она флагшток –

ропот полотнища. Склонна к инфляции речь.

 

Где-то с изнанки квартиры – в соседском пространстве – смех

кажется складками на мешковине, но веру вселяет в то,

что – даже интуитивно – жив для тебя человек,

к счастью, и для словца не ставший конём в пальто…

 

***

В провинции, где пух по воде –

как выдохи облаков – плывёт

по инерции воздуха, сдвинутого порывом

с мёртвой точки,

что-то из тонких материй

хозяйка кладёт в комод,

чтобы надеть в воскресенье

и обрести оболочку –

словно мыльный пузырь

на соломинке озорного ребёнка,

воспевшего свет и солнце.

В раскрытом окне –

птичья свадьба –

опять что-то тонкое

даже на человеческом языке…

 

***

Голым полем — в рощи мрака — 

на железном костыле 

тенью движется Иаков,

оставляя на столе

хлеб засохший, чтобы птицы

сквозь раскрытое окно

прилетали поживиться

тем, что сыпется на дно…

 

В волосах — колтун и ветер,

бес — бежит из-под ребра

в седину цветущих веток — 

будто в омут серебра,

где черёмуховой костью 

перемешан крик весны,

где на ней горит короста 

в голубом огне трясин.

 

Здесь — венчалась смерть на царство,

здесь — себя искала жизнь.

Голым полем — в обруч красный

прыгнул робкий блик души.

Солнце сядет — где-то сзади,

обмакнёт костыль в росе

тот, кто камень молча катит — 

будто мысль о колесе.

 

***

Всё чего-то дёргаешься,

трепещешь, как лист, попавший под раздачу ветру

на ветке последней в лесу, где кожа

берёз – чернеет в объятиях света

нездешнего. Это – спазмы памяти,

гематомы рассудка, но вы там держитесь –

уже стоит на распутье витязь

и смотрит вперёд внимательней,

чем лет десять назад.

В лесу – подрастает папоротник

и мох, что застелют глаза –

и тебе, и сестре, и брату…

 

***

Мой дорогой друг, я пишу из мест,

где пепел – проникая в солнечный луч, вальсирует в невесомости

возле окна, где всё, что вызывает зрительный интерес –

подчинено цвету кофты ведущего, однако – в море есть остров

с относительно мягким климатом – с инжиром и цитрусами,

с фауной – живущей сама по себе

в умозрительном будущем цветущего побережья. Выросла

новая ветвь оливы – это коснуться успел

живого пространства бог, или его предчувствие

вызвало бег по прямой сквозь волокна и ткани.

В приморском трактирчике – подают устриц

и вино, что следует в пустоту глотками

по створкам ракушек – босое, как кровь заката.

Приснится ж такое, мой друг. Написано в интернете,

что, чем ядовитее время – тем слаще поют цикады

в акации уже подступившего лета.

 

***

Вглядись в огонь – сейчас вылетит птичка –

красный петух или жар-птица. Засвеченный негатив –

скользнёт в темноту, но станет теплей. Ничего личного,

ничего лично тебе, лишь грубое сердце когтит

в глубине обитаемой комнаты. Вчера здесь скандалили,

произносили – необдуманно и эмоционально –

слова из словаря обличителей. Сегодня – в летних сандалиях

что-то ушло. Город – выдыхаемый тысячью ртов – эмалью

покрыл век железный – залатал кроманьонцев

с их прорехами в технологиях, но стал зябким на зуб –

даже в юном июне. Время такое. Теперь остаётся –

смотреть на огонь, на котором вчера грели суп,

а сегодня, возможно, будут снова сжигать Джордано

или хотя бы того чудака, что торгует старыми книгами

на углу – совершенно не антикварными, но из отары

выведшими на свет сотни способных стать просыпанной земляникой…

 

Так вглядись в огонь – рассмотри его сердцевину,

где рождаются семена грядущего пламени.

За этим огнём – тянутся степи целинные,

готовые отдать чёрный хлеб в обмен на энергию. Лавой

застывшей, чёрствою коркой, растрескавшимся асфальтом

нас – кроманьонцев с прорехами в области смысла –

вряд ли, покрыть. Сейчас вылетит птичка, чувствуя себя виноватой

за долгое ожидание, и дальше – всё уже будет быстро…

 

***

В этой жизни – всё такое короткое, как слово «люблю».

Но любить тянет многое. Не потому ли не потонули

в вязком убожестве современности – тяготеющей снова к нулю

и мотивируя это началом с новой страницы? Проснёмся однажды в июле –

пол-лета долой. Слово «люблю» –  станет тоньше

в обращении с ним. Пространство – прибавит шаг,

стараясь масштаб синтезировать в память. Хлебное крошево

подберут воробьи на аллее – что тоже всё время спешат.

 

Вытянулось лицо города, уходя в перспективу –

черты растворяются в потоке единообразия,

но портрет – остается необъяснимо красивым,

провоцируя нас на какие-то ветхозаветные фразы,

объясняющие сотворение мира. Мы – родственники цветов,

ведь были детьми. Да и теперь – мы всё те же дети,

играющие в войну, потому что боимся смерти, как родового проклятья отцов,

поэтому – хочется, чтоб понарошку. В шкафах – скелеты

сменили весь гардероб, но во фраке – останется лишь дирижёр.

В летнем кафе – за столиком может прийти строка,

а может одно только слово «люблю», которое бережём

для подобных моментов, помня, что жизнь – коротка…

 

***

Ромашка – к ромашке льнёт,

и в лугах васильки заплетаются в синие кудри,

чтоб пальцы ветров – в них тонули, а пчёлы мёд –

лелеяли в мыслях, летая солнечным утром

над ложем любви. Рядом – тёплые глыбы коров

так медленно катятся с ровных откосов природы,

пришедшей к цветению, что их представляешь игрой в

ожившие камни. У озера – темные воды,

где шёпот сухих камышей – как признания высохших губ,

давно изнывающих без остроты поцелуя.

Растительный возглас – даёт свежий сок, что бежит по ростку –

от корня к бутону. И бабочка тянет, танцуя,

струну этих соков, пытаясь извлечь голос сфер,

знакомых цветам и привыкшему к музыке уху.

Вот – сын пастуха в мир цветов тех идёт по росе,

в высокие травы пуская парящую руку…

 

И – будто стесняясь его – разъяла объятия рожь.

Колосья качнулись на холке порыва, и воздух –

унёс их дыхание дальше. Колышутся – это небесная дрожь

от чувства прекрасного. Всё – так понятно и просто,

что хочется быть у растений внимательным учеником –

способным врастать в повороты земли вокруг солнца

и тонко любить, для себя не прося ничего –

лишь влаги да честной земли, выплавляющей кольца…

 

***

Вот сидишь, свесив ножки, на краю какой-нибудь крыши,

а внизу – суетится жизнь, просыпанная будто семечки

из порванного кулька. Соседский мальчишка Гриша

выводит во двор собаку – сначала утром, потом в обед, потом вечером –

и они так малы отсюда – с высоты этажей, заполненных спёртым воздухом,

что себя представляешь склонённым над шахматами,

где фигуры сами вольны выбрать клетки себе мелкой поступью –

с муравьиной проворностью. И хотя реальность расшатана

в колбе влажного глаза – лежит на ладони мир –

многоножка, конфитюр, коробка с карандашами, снующие в тексте буквы.

С края крыши – смешно наблюдать за  растерянными людьми,

будто глядеть с моста на какой-то абстрактный Бруклин,

где Маяковский – гордый – влезал на жерла крикливых пушек.

Нет – ты по-тихому, тебе бы – лишь видеть масштаб

и ощущать себя взрослым в пёстрой груде игрушек,

в ребячьем восторге придумывать игры устав…

 

Вот – машина въезжает – блестящий бронзовый жук,

по шершавой коре ползёт на резиновых лапках,

вот – отец бросает мячик своему малышу,

а тот с радостным возгласом «папа!»

принимает подачу, вот – влюблённая парочка облюбовала скамейку,

что-то читает вслух друг другу с перерывами на поцелуи,

вот – бабуля чертит пунктир до аптеки

по линейке асфальта невидимыми чернилами, вот – злую

музыку выключив в наушниках, щуплый подросток

встаёт на углу и слушает, как в окне с георгинами

репетирует оперная певица. Над всем этим вспыхнут звёзды,

когда слезешь с крыши и станешь вровень с другими…

 

Вблизи – оживут тени на лицах, проступят морщины, и цвет

обретут зрачки. Даже вывеска магазина – вернёт своего право

на прочтение в подлиннике. Задерёшь кверху голову – на крыше никого нет,

никого, кто бы, видя дно, тщетно искал место для переправы…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.