«Здесь – на отшибе»

Автор:  Андрей Дмитриев

***

Здесь – на отшибе, на границах земного ада,

где сквозь хвою – процежен воздух и солнечный луч –

дышится проще, смотрится дальше – не в магический центр квадрата,

а в лиственный омут, на дне которого ключ

бьёт и бьёт, создавая живые воронки.

Птицы – переводимые с древних ведических языков

чувством пространства – слух делают тонким

к тому, что находится высоко…

 

***

Смерть василька

в придорожной помятой траве –

малозаметна спешащему в сумерки глазу.

Вряд ли в цветочный Аид прокрадётся Орфей –

звонкий кузнечик – за стеблем увядшим, что в вазу

на подоконнике метил попасть до того,

как безразличным ботинком дорожный рабочий

всё растоптал, на подошвах неся далеко

запах растительный, вкрадчивый смысл многоточий…

 

***

Легко, пожалуй, быть самураем,

когда «Бусидо» – не кодекс, а название суши-бара.

Где-то в холодной земле добывают ураний,

чтобы всё это стало облачком пара

над тарелкой с лапшой. А мы не хотим убивать

даже назойливой мухи на мутном стекле.

Стирая блик солнца, с непросветлённого лба,

всё же думается о высоте…

 

Расслабься, приятель – нам ли впрягать волов

в эти железные игры. Пенится чем-то бокал.

Трубка молчит, нет повода буркнуть «алло» –

так, будто «полноте» говоришь облакам,

в небе беспечном затеявшим тучу. За окнами горизонт –

та же граница, хоть строит очередной

таможенный пост. Пачка печенья нескромно про высший сорт

брешет, но с чаем, кажется, в принципе ничего…

 

Трёп в интернете – перерезает шёлк

лёгкой накидки, спадает с невольничьих плеч

статуи Афродиты – как будто она флагшток –

ропот полотнища. Склонна к инфляции речь.

 

Где-то с изнанки квартиры – в соседском пространстве – смех

кажется складками на мешковине, но веру вселяет в то,

что – даже интуитивно – жив для тебя человек,

к счастью, и для словца не ставший конём в пальто…

 

***

В провинции, где пух по воде –

как выдохи облаков – плывёт

по инерции воздуха, сдвинутого порывом

с мёртвой точки,

что-то из тонких материй

хозяйка кладёт в комод,

чтобы надеть в воскресенье

и обрести оболочку –

словно мыльный пузырь

на соломинке озорного ребёнка,

воспевшего свет и солнце.

В раскрытом окне –

птичья свадьба –

опять что-то тонкое

даже на человеческом языке…

 

***

Голым полем — в рощи мрака — 

на железном костыле 

тенью движется Иаков,

оставляя на столе

хлеб засохший, чтобы птицы

сквозь раскрытое окно

прилетали поживиться

тем, что сыпется на дно…

 

В волосах — колтун и ветер,

бес — бежит из-под ребра

в седину цветущих веток — 

будто в омут серебра,

где черёмуховой костью 

перемешан крик весны,

где на ней горит короста 

в голубом огне трясин.

 

Здесь — венчалась смерть на царство,

здесь — себя искала жизнь.

Голым полем — в обруч красный

прыгнул робкий блик души.

Солнце сядет — где-то сзади,

обмакнёт костыль в росе

тот, кто камень молча катит — 

будто мысль о колесе.

 

***

Всё чего-то дёргаешься,

трепещешь, как лист, попавший под раздачу ветру

на ветке последней в лесу, где кожа

берёз – чернеет в объятиях света

нездешнего. Это – спазмы памяти,

гематомы рассудка, но вы там держитесь –

уже стоит на распутье витязь

и смотрит вперёд внимательней,

чем лет десять назад.

В лесу – подрастает папоротник

и мох, что застелют глаза –

и тебе, и сестре, и брату…

 

***

Мой дорогой друг, я пишу из мест,

где пепел – проникая в солнечный луч, вальсирует в невесомости

возле окна, где всё, что вызывает зрительный интерес –

подчинено цвету кофты ведущего, однако – в море есть остров

с относительно мягким климатом – с инжиром и цитрусами,

с фауной – живущей сама по себе

в умозрительном будущем цветущего побережья. Выросла

новая ветвь оливы – это коснуться успел

живого пространства бог, или его предчувствие

вызвало бег по прямой сквозь волокна и ткани.

В приморском трактирчике – подают устриц

и вино, что следует в пустоту глотками

по створкам ракушек – босое, как кровь заката.

Приснится ж такое, мой друг. Написано в интернете,

что, чем ядовитее время – тем слаще поют цикады

в акации уже подступившего лета.

 

***

Вглядись в огонь – сейчас вылетит птичка –

красный петух или жар-птица. Засвеченный негатив –

скользнёт в темноту, но станет теплей. Ничего личного,

ничего лично тебе, лишь грубое сердце когтит

в глубине обитаемой комнаты. Вчера здесь скандалили,

произносили – необдуманно и эмоционально –

слова из словаря обличителей. Сегодня – в летних сандалиях

что-то ушло. Город – выдыхаемый тысячью ртов – эмалью

покрыл век железный – залатал кроманьонцев

с их прорехами в технологиях, но стал зябким на зуб –

даже в юном июне. Время такое. Теперь остаётся –

смотреть на огонь, на котором вчера грели суп,

а сегодня, возможно, будут снова сжигать Джордано

или хотя бы того чудака, что торгует старыми книгами

на углу – совершенно не антикварными, но из отары

выведшими на свет сотни способных стать просыпанной земляникой…

 

Так вглядись в огонь – рассмотри его сердцевину,

где рождаются семена грядущего пламени.

За этим огнём – тянутся степи целинные,

готовые отдать чёрный хлеб в обмен на энергию. Лавой

застывшей, чёрствою коркой, растрескавшимся асфальтом

нас – кроманьонцев с прорехами в области смысла –

вряд ли, покрыть. Сейчас вылетит птичка, чувствуя себя виноватой

за долгое ожидание, и дальше – всё уже будет быстро…

 

***

В этой жизни – всё такое короткое, как слово «люблю».

Но любить тянет многое. Не потому ли не потонули

в вязком убожестве современности – тяготеющей снова к нулю

и мотивируя это началом с новой страницы? Проснёмся однажды в июле –

пол-лета долой. Слово «люблю» –  станет тоньше

в обращении с ним. Пространство – прибавит шаг,

стараясь масштаб синтезировать в память. Хлебное крошево

подберут воробьи на аллее – что тоже всё время спешат.

 

Вытянулось лицо города, уходя в перспективу –

черты растворяются в потоке единообразия,

но портрет – остается необъяснимо красивым,

провоцируя нас на какие-то ветхозаветные фразы,

объясняющие сотворение мира. Мы – родственники цветов,

ведь были детьми. Да и теперь – мы всё те же дети,

играющие в войну, потому что боимся смерти, как родового проклятья отцов,

поэтому – хочется, чтоб понарошку. В шкафах – скелеты

сменили весь гардероб, но во фраке – останется лишь дирижёр.

В летнем кафе – за столиком может прийти строка,

а может одно только слово «люблю», которое бережём

для подобных моментов, помня, что жизнь – коротка…

 

***

Ромашка – к ромашке льнёт,

и в лугах васильки заплетаются в синие кудри,

чтоб пальцы ветров – в них тонули, а пчёлы мёд –

лелеяли в мыслях, летая солнечным утром

над ложем любви. Рядом – тёплые глыбы коров

так медленно катятся с ровных откосов природы,

пришедшей к цветению, что их представляешь игрой в

ожившие камни. У озера – темные воды,

где шёпот сухих камышей – как признания высохших губ,

давно изнывающих без остроты поцелуя.

Растительный возглас – даёт свежий сок, что бежит по ростку –

от корня к бутону. И бабочка тянет, танцуя,

струну этих соков, пытаясь извлечь голос сфер,

знакомых цветам и привыкшему к музыке уху.

Вот – сын пастуха в мир цветов тех идёт по росе,

в высокие травы пуская парящую руку…

 

И – будто стесняясь его – разъяла объятия рожь.

Колосья качнулись на холке порыва, и воздух –

унёс их дыхание дальше. Колышутся – это небесная дрожь

от чувства прекрасного. Всё – так понятно и просто,

что хочется быть у растений внимательным учеником –

способным врастать в повороты земли вокруг солнца

и тонко любить, для себя не прося ничего –

лишь влаги да честной земли, выплавляющей кольца…

 

***

Вот сидишь, свесив ножки, на краю какой-нибудь крыши,

а внизу – суетится жизнь, просыпанная будто семечки

из порванного кулька. Соседский мальчишка Гриша

выводит во двор собаку – сначала утром, потом в обед, потом вечером –

и они так малы отсюда – с высоты этажей, заполненных спёртым воздухом,

что себя представляешь склонённым над шахматами,

где фигуры сами вольны выбрать клетки себе мелкой поступью –

с муравьиной проворностью. И хотя реальность расшатана

в колбе влажного глаза – лежит на ладони мир –

многоножка, конфитюр, коробка с карандашами, снующие в тексте буквы.

С края крыши – смешно наблюдать за  растерянными людьми,

будто глядеть с моста на какой-то абстрактный Бруклин,

где Маяковский – гордый – влезал на жерла крикливых пушек.

Нет – ты по-тихому, тебе бы – лишь видеть масштаб

и ощущать себя взрослым в пёстрой груде игрушек,

в ребячьем восторге придумывать игры устав…

 

Вот – машина въезжает – блестящий бронзовый жук,

по шершавой коре ползёт на резиновых лапках,

вот – отец бросает мячик своему малышу,

а тот с радостным возгласом «папа!»

принимает подачу, вот – влюблённая парочка облюбовала скамейку,

что-то читает вслух друг другу с перерывами на поцелуи,

вот – бабуля чертит пунктир до аптеки

по линейке асфальта невидимыми чернилами, вот – злую

музыку выключив в наушниках, щуплый подросток

встаёт на углу и слушает, как в окне с георгинами

репетирует оперная певица. Над всем этим вспыхнут звёзды,

когда слезешь с крыши и станешь вровень с другими…

 

Вблизи – оживут тени на лицах, проступят морщины, и цвет

обретут зрачки. Даже вывеска магазина – вернёт своего право

на прочтение в подлиннике. Задерёшь кверху голову – на крыше никого нет,

никого, кто бы, видя дно, тщетно искал место для переправы…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.