Удивляться

Автор: Наталья Елизарова

«…Что завтра будет — искать не крушися;

Всяк настоящий день дар быть считая,

Себе полезен и иным потщися

Учинить, вышне наследство жадая…»

А.Д.Кантемир

(«О надежде на Бога»)

 

Когда едешь из центра по Ленинскому проспекту, удивляешься в первую очередь старинным желтым корпусам первой градской больницы, высокой ограде, большому количеству шлагбаумов – въездов с охраной, проходу в Нескучный сад. Это в народе ее зовут первой градской, у нас принято сокращать, чтобы легче произносить было: вторчермет, главпродмаг, существует даже такое –

НИИОМТПЛАБОПАРМБЕТЖЕЛБЕТРАБСБОРМОНИМОНКОНОТДТЕХСТРОМОНТ.

На самом деле полное наименование больницы – Городская клиническая больница № 1 им. Н.И. Пирогова, и образовалась она в результате объединения трех ранее существовавших больниц: первой градской, второй и Голицынской. Последняя из них как раз была построена первой по счету – на деньги, завещанные князем Дмитрием Михайловичем Голицыным. Он указал так: «на устройство в столичном городе Москве учреждения Богу угодного и людям полезного». Было это в 1802 году, и сам князь не дожил до освящения сентябрьским утром церкви святого благоверного царевича Димитрия, видел лишь парк, разбитый до самой Москвы–реки: с беседками, прудом и картинной галереей.

В нашей семье существует легенда, передаваемая из поколения в поколение, которую я хочу Вам поведать. Моей пра–пра–прабабушке, в общем, довольно дальней родственнице – Тамаре Геннадьевне случилось в ту пору захворать. Она была молода – около двадцати двух лет, жила с супругом – Алексеем Антоновичем в Арсеньевском переулке, недалеко от Донского монастыря и преподавала в балетной школе. Детей у них не было.

Когда у Тамары начались сильные боли в животе и правом боку, они с мужем предположили, что это может быть перитифлит и очень испугались. Так в те времена называли аппендицит, и оперировать его практически не умели. Первые операции аппендэктомии были проведены в 1888 году в Англии и в Германии, до этого люди часто умирали от воспаления аппендикса, так как оно переходило на всю слепую кишку.

Поскольку телефонов в то время еще не существовало, то позвонить в скорую помощь, дабы вызвать реанимацию, да и просто сочувствующей подруге, Тамара не могла. Держась за живот, она сидела на кровати, и тихо стонала. Алексей Антоныч, будучи немногим старше своей супруги и архитектором по образованию, ничем не мог помочь, и испуганно сидел напротив.

–Томочка, тебе не получше?

–Нет, все также болит, – Тамара прилегла на левый бок, лицо ее было бледным.

–Может быть, сделать тебе чаю?

–Нет, мне ничего не хочется. Наверное, скоро пройдет. Потерплю еще немного, главное, чтобы хуже не стало.

Примерно час спустя – Тамаре не становилось легче – супруг решил обратиться к соседке – Глафире Дмитриевне, вдове заслуженного архитектора Казаринова. Безвременно почивший супруг ее принимал участие в строительстве Голицынской больницы, и женщина любила поговорить об этом с начинающим градостроителем Алешей. Она сразу же открыла дверь, потом накинула шаль и прошла к ним в квартиру, ругая молодых за безответственность.

–Деточка, да на тебе лица нет. Тебе нужно в больницу. Я сейчас надену боты, вернусь и поедем.

Тихонько спустившись по лестнице и кликнув извозчика, они тронулись в путь. По нынешним меркам это совсем рядом: минут десять на машине от улицы Шаболовской до Ленинского проспекта. А тогда, на лошади они ехали по полю, среди деревянных изб, и это был вовсе не центр города, а далеко от центра – дорога, ведущая в Калугу, и каждое движение лошади отдавалось болью в животе Тамары. Она продолжала стонать, Алексей был перепуган не на шутку перспективой потерять молодую жену, и только Глафира Дмитриевна сохраняла спокойствие. Она проводила молодую женщину в приемный покой, поговорила с врачом о своем покойном супруге и попросила внимательно осмотреть больную. Поскольку в палату их бы не пустили ни под каким предлогом, они с Алексеем вернулись домой.

А мою прабабушку поместили на одно из пятидесяти койко – мест новой больницы и стали обследовать. Никогда до этого не бывав больнице, Тамара только и знала, что смотреть по сторонам и удивляться. Кровати в отделении были высокие, и низкорослой моей прабабушке приходилось сначала спускать ноги на приставной табурет, а потом уже с него – на пол. Сестры милосердия, ходившие по палатам, были добры и внимательны, анализы вовсе не страшны, а только вызывали любопытство юной особы. Один раз к ней даже заходил сам главный врач – Мухин Ефрем Осипович, справлялся о здоровье, выяснял, делали ли Тамаре когда–либо вакцинацию, сокрушенно кивал и шел дальше.

В первый день ей не разрешили вставать, и она лежала, оглядываю палату на шесть человек: высокие потолки, большие окна, трещинки в штукатурке. Большие плафоны напоминали ей супницы, а доски на полу – палубу корабля, на которую она никогда не ступала.

Соседка по палате – бабушка лет шестидесяти с воспалением почек – рассказывала, что земля эта когда–то принадлежала еще Екатерине I:

–У нее здесь даже дворец был, с пятью светелками. А после Катька продала землю Строгановым, они развели сад – априкозы, фиги, сливы, яблоки….

–Ну да, – отозвалась вторая соседка, помоложе, – райские яблочки, как же.

–Не верите, и не надо, об этом в «Московских ведомостях» еще писали, я сама читала в молодости, мне лет тридцать тогда было, а может и двадцать пять даже…

–А где же сейчас их фиги?

–А потом землю купил князь Голицын под больницу, у него ж жена померла молодая, детей не оставила.

Тамара подумала, что сейчас ей только истории про смерть молодой жены не доставало в ее состоянии.

–Жемчуг, говорят, покойница любила, – не унималась соседка. – Говорят же, что он к слезам.

Тамаре хотелось уйти домой, больница угнетала ее белизной стен и запахом лекарств. Поначалу добрые сестры теперь раздражали своей заботой и ласковыми словами. Она закрыла глаза и представила, что плывет по морю.

Судно было маленькое, брызги залетали на палубу, покрытую точь–в–точь такими же досками, как пол палаты. Тамара почему–то стояла босая, и вода приятно охлаждала ступни. Тамара посмотрела вдаль – берега не было видно, вода была светлая, спокойная. Чуть поодаль она увидела дельфинов: они поднимали головы из воды и пели. Мимо шли косяки рыб, и было очень спокойно. На корабле не было ни одного члена команды, но Тамара была уверена, что она не одна на судне. Она пошла на корму и опустилась на дощатый пол, волны стали гладить ее колени, утяжелять юбку. Не было чувства холода или тревоги, было лишь желание раствориться в этой прохладной прозрачной воде, в этом необъятном просторе. Послышался плач, Тамара хотела обернуться и проснулась.

Наутро кормили чем–то наподобие каши. Ей разрешили встать, и она отправилась осматривать коридор. В нем так же, как и в палате были большие окна, посты дежурных сестер, в конце – комната врачей, в современности – ординаторская. Тамаре хотелось, чтобы анализы были хорошими, чтобы все разъяснилось, пришел Алексей, им сказали, что все в порядке, и ее отпускают домой. И они поехали бы в свою маленькую квартирку, а вечером прогулялись до монастыря поставить свечку Николаю Чудотворцу.

Сколько уже свечей она не ставила, сколько монастырей не посетила, в какие источники не окуналась за эти три года. Свекровь ее, мать Алеши, сначала просто смотрела искоса на молодую невестку, а потом и вовсе стала говорить вслух, что пустая она, раз родить не может. Свекр пытался сгладить ее выпады против Тамары, но и сам частенько напоминал, что не прочь понянчить внуков. Девушка вся извелась, но поделать ничего не могла.

Тамара услышала в больнице, что в центральном подкупольном зале есть Храм, хотела зайти в него, но ее позвали на процедуры. Она дала себе обещание – зайти вечером. И снова ее осматривали и ощупывали – то справа, то слева, кивали, переглядывались, успокаивали стандартными словами и уходили. Назначили какие–то препараты: в обед медсестра принесла белые шарики таблеток. Еще Тамара услышала, что одну из соседок лечат пиявками, и будто ставят их прямо туда, внутрь.

–Вот чудеса–то, – подивилась про себя Тамара.

Она, разумеется, никогда не слышала о сочинении Иеронима Нигрисоли. *

Очень хотелось пить, и она решилась позвать сестру милосердия:

–Пожалуйста, не могли бы Вы дать мне воды?

–Да, сейчас принесу.

Она вернулась с большой белой чашкой, на которой был изображен лохматый щенок. Одно его ухо свешивалось набок, другое – стояло торчком, и весь его вид словно показывал: меня не проведете!

Сестра тут же вышла. Тамара выпила воду и поставила чашку на тумбочку возле кровати.

Лежать было скучно, но в тихий час выйти было невозможно. В палате не оказалось ни одной книги. Дома она недавно читала стихотворения Тредиаковского, сейчас отчего–то припомнились строчки из басенки, где пастушка сначала была расположена к своему юному другу, а затем внезапно охладела:

«…Но тщетно думал он ее склонить,

И лишь в слезах пришлося повторить

Присловие, что оказалось гоже:

«Как день со днем бывают непохожи».

«Последние строки очень верны», – подумала Тамара. Неважно, к любви их относить или к жизни вообще. «Вот, например, я, – она посмотрела за окно, – еще вчера была дома, с мужем, а сегодня лежу в палате, ничего толком не понимая. Возможно, я серьезно больна, супруг мой, как та пастушка, охладеет ко мне во время болезни, а потом кинет горсть земли на мою могилу и женится снова. В последнее время и так участились ссоры между нами. Алексей лишь делает вид, что успокаивает меня, но я знаю, что он всегда хотел сына». Предательские слезы потекли по ее щекам. Она уткнулась в подушку, чтобы не разбудить соседок. «А что, если и вправду моя болезнь очень серьезна, и я скоро не смогу встать с постели?» – Тамару охватила паника. «Тогда…тогда, если узнаю страшный диагноз, я брошусь в реку… это лучше, чем быть больной, бездетной и ненужной. Лучше умереть!».

Сразу после окончания тихого часа она тихонько выскользнула из палаты и отправилась в церковь святого благоверного царевича Димитрия. Там царил полумрак, и не было никого, кроме старушки, продающей свечи. Тамара взяла две: одну поставила за упокой своей рано почившей матери, а вторую – Богородице, попросив помощи во здравии. Она встала на колени и стала молиться о том, чтобы излечить недуги и вернуться в свой дом, а если не суждено ей стать хорошей женой и матерью, то пусть Бог примет ее в свои чертоги. Она тихо шептала слова молитвы, когда сбоку послышались тихие шаги, и в боковом проеме появилась женщина. Она была очень бледна, на лице выделялись большие карие глаза и черные дуги бровей. Незнакомка молча приблизилась, стала рядом перед иконой.

–Тебе страшно? – спросила незнакомка низким грудным голосом.

– Простите? – Тамара подняла глаза и заметила на ее шее нитку крупных жемчужин.

– Тебе страшно умереть.

–Никому не хочется умирать, – уверенно ответила девушка.

–Но ты же думала об этом совсем недавно – о том, чтобы убить себя.

–Откуда Вы знаете? – Тамаре стало жутко.

Незнакомка обошла вокруг нее и сказала:

–Я знаю. Я болела всю свою жизнь, но ни разу мне не пришла в голову мысль броситься с моста в реку.

– Но Вы выглядите совсем неплохо, разве что бледны.

–О да, – женщина засмеялась, и смех ее зазвенел в уголках небольшого храма – теперь я выгляжу «неплохо». Но Дмитрий, – она сразу стала серьезной, – он любил меня даже больной, даже зная, что я не смогу подарить ему наследников.

–У Вас нет детей? Как это печально. Я замужем уже четыре года, и у меня тоже нет детей. Я опасаюсь, что со мной что–то не так.

– Выбрось мысли о смерти. Ты не умрешь. По крайней мере, не сейчас. Ты поправишься, уедешь домой. У тебя будет сын, а потом дочь.

– Откуда…. – Тамара не успела договорить, незнакомка вдруг исчезла, словно растаяла в воздухе. И зазвучала музыка, красивая и грустная, и это был клавесин, Тамара сразу его узнала – на нем в молодости играла ее мать. Музыка взлетала к куполу церкви и спадала к ее ногам, обволакивала иконы, высветляла полумрак углов, она трогала внутри что–то живое, и ему – живому, от этого прикосновения становилось больно и радостно одновременно.

В храм вошла женщина, одна из пациенток больницы.

–Вы слышите эту музыку? – обратилась к ней Тамара.

– Нет, ничего не слышу, деточка, – удивленно откликнулась больная.– Это же церковь, здесь тихо.

Тамара быстро прошла мимо нее, пробежала по коридору, вошла в палату. Оказывается, ее уже искали врачи, чтобы сказать, что завтра ее выпишут.

Дальше, за краем больничной ограды – зелень нескучного сада, и когда наступает осень, ближайшая его часть – пятачок за стоянкой – сплошь усыпана рыжими кленовыми листьями, сначала собираешь их для гербария, потом начинаешь думать, а хватит ли твоей библиотеки, чтобы все их высушить, и начинаешь просто бросать эти огненные охапки вверх, и снова удивляешься природе–шалунье, которая так все раскрасила, рассыпала, высветила солнечными бликами.