Тексты

Предсказание

Автор: Алексей Демидов

Среди давно стершихся, перепутавшихся и поломавшихся воспоминаний о младшей школе лишь несколько сохранились в том самом неожиданно-удивительном виде, в котором я пережил их двадцать пять лет назад. Одно из них – то, о котором я и хочу рассказать, — не затерялось среди поисков клада в старых покосившихся домах с продавленными временем крышами; вечерних набегов на кладбище «посмотреть мертвецов», которых мы так и не встретили, к великому нашему разочарованию;  похищения особенных, выведенных «самим Мичуриным» яблок у злобной старушки со сворой мелких, но чрезвычайно свирепых собачонок… Наоборот, эта совсем никчемушная история почему-то упрямо всплывала каждые несколько лет в моей, надо сказать, достаточно однообразной жизни. Но обо всем по порядку.

В пятый класс мы перешли из третьего – тогда подобные странности меня еще удивляли. Перешли все вместе – с девчонками, заклятыми врагами, унылыми пофигистами и друзьями, конечно, – я, Сашка и Денис – обычные пацаны-пятиклассники конца 80-х, верящие в наивность дружбы и в то, что лишь восставшие мертвецы с заросшего полынью и мелколепестником кладбища смогут разлучить нас, и то, если мы разделимся и не дадим им серьезный бой старой дедовской «Дружбой».

То, что у нас внезапно появилась целая куча всевозможных учителей, нас пугало: слишком разными и слишком странными они были. С первым классным руководителем и одновременно учителем русского языка и литературы нам не повезло – ей оказалась маленькая истеричная тетка с большим животом, переходящая на визг после каждого второго слова и не расстающаяся с указкой, больше напоминавшей бейсбольную биту или разбойничью дубину. Имени этой особы никто не запомнил. Но бог ли, директор, провидение или кто-то еще (мы почему-то верили, что это кто-то из нас троих вернулся из будущего и рассказал всю правду) нас спас. Уже через неделю училка заехала своей дубиной точно в лоб одной из девчонок, после чего небольшой скандал с участием директора, завуча, родителей – и нас, где мы живописали все пытки и казни, которым подвергала нас безымянная «литераторша», избавил нас от нее.

После недели безвластия, которое закончилось бесчинствами на уроках английского и полным саботажем «ненужных музыки, пения и ИЗО», мы познакомились с нашей новой учительницей. Именно она – пусть и совсем чуть-чуть, написав всего лишь три слова – создаст это воспоминание.

Светлана Валерьевна – так ее звали, хотя представилась она «Светлана… кхм… Валерьевна, черт, Света… Вы поняли?», на учительницу была совсем не похожа.

Во-первых, она курила. Не на уроке, конечно, а на перемене, стоя у выбитого старшеклассниками окна на лестничной клетке. Да, тогда еще было время, когда ни учителя, ни родители, ни все прочие не бились в истериках при слове «сигарета», не кидались с топорами на курильщиков, а просто не обращали на них внимания. Мы впервые увидели женщину, которая курит не на экране телевизора, а совсем рядом. И это казалось нам очень крутым. Может быть, потому, что курили наши отцы, а, может, и потому, что мы близко видим человека из ненастоящего – да, мы уже тогда понимали, что мир за экраном ненастоящий – мира.

Во-вторых, она никогда не ругала за снятые форменные пиджаки – этих синих монстров, натирающих под мышками мы оставляли в углу класса, не обращала внимания на неправильно завязанные пионерские галстуки и криво висящие значки, даже больше – она защищала обвиняемых в «неуважении к партии и Ленину» и еще черт знает кому от жирной и горлопанистой старшей вожатой, напоминавшей в своей белой блузке и юбке, едва налезающей на ляжки, чрезмерно надутую куклу. Но не только это заступничество и сигареты через неделю сделали ее любимой учительницей всего класса: она попросила, а очень скоро потребовала разговаривать с ней на «Ты». Не на уроках, конечно, а после школы. Вечером она играла с нами в футбол (хотя я в него никогда не играл), лазала по раскаленной низким октябрьским солнцем «паутине», сваренной из толстых железных труб; жгла с нами опавшие бурые листья на школьном дворе – тогда никто еще не боялся, что дети по таинственным необъяснимым причинам могут прыгнуть в костер, и костры дымились до долгих сумерек, затягивая школу, улицы, весь город туманной дымкой. Мы сидели вокруг огня, грея руки и слушая Светлану Валерьевну (даже за глаза назвать ее Светой у нас не получалось) или подходивших к нам мужиков. Не помню, что они рассказывали нам, но расходились мы неохотно, уже затемно возвращаясь домой, довольные, пропахшие дымом и впечатлениями. Никто не разыскивал нас с собаками и добровольцами, не поднимал панику и не пугал маньяками – мы бы и не испугались, мы знали, что маньяки живут только в кино.

Уроки Светлана Валерьевна вела странно – совсем не так, как другие учителя. Посмотрев список литературы, заданный нам на лето, она хмыкнула, сказала что-то вроде «какой идиот это придумал» и больше его не вспоминала. Мы были в восхищении: ведь никто не прочел этого списка, да я и до сих пор не встретил десятилетнего мальчишку, способного одолеть и понять с какого-то перепугу заданных нам «Отцов и детей».  И на следующем уроке мы говорили не о том, что было написано в учебнике – ведь это скучно, а о пиратах – «Остров сокровищ» на каникулах прочли все. Потом в нашей «программе» появился Майн Рид, Жюль Верн, Дэфо, Дюма, Конан Дойл, мушкетеры, необитаемые острова, корабли, мушкеты, шпаги, золото, индейцы, ковбои, расследования, сыщики и прочее, без чего мальчишки не представляли своей будущей жизни.

Из школьного учебника было без сожаления выброшено все, имеющее отношение к рабочим, крестьянам, баринам и помещикам – это было слишком непонятно, слишком скучно и слишком однообразно – как в плохом кино – сразу ясно, кто же злодей, все сказки отправились следом – это для детей, стихам тоже досталось – тогда их ни капли не было жалко. На уроках была тишина – такая, что директор пару раз заглядывала в класс, думая, что мы, такие нехорошие дети, втихаря сбежали из школы.

Среди «выживших» на первом месте оказался Гоголь – по-быстрому разобравшись с «Тарасом Бульбой», и придя к мнению, что если б казаки вместо сабель использовали пулеметы, и, похитив подружку Андрия, заставили его быть двойным агентом – то все закончилось бы хорошо, мы слушали историю самого Гоголя, которая была куда круче «Тараса Бульбы».

Мало того, что сам Гоголь вроде бы был сумасшедшим (Интересно, сумасшедшие думают так же как мы или нет?), и поэтому сжег свою так никем и не прочитанную книгу (а вдруг слуга ошибся? Вдруг сумасшедший Гоголь сжег не второй том «Мертвых душ», а чистые листы бумаги, а рукопись так и лежит на чердаке его дома, и ее можно найти!). Но он еще боялся быть похороненным заживо (неужели это возможно? Как? Почему?). И, обсудив за несколько уроков все, что могло быть связано не только с Гоголем, похоронами, гробами, сумасшедшими, медициной, литературой и не горящими рукописями, мы слушали «Вия». Надо сказать, что вторая смена в декабре, с темно-серым туманом за окнами, воющим в вентиляции ветром и частенько отключаемым светом – на этот случай в учительском столе хранились свечи – весьма способствовала восприятию. Знакомство с «Вием» завершилось в сгорающей квартире №50, где совершенно очаровательный кот отстреливался из «браунинга», прихлебывая бензин из дырявого примуса. Сколько же времени ушло на то, чтобы найти, откуда эта история – и через полгода я первый раз одолел «Мастера и Маргариту», пропуская – из-за непонятности — главы про Иешуа и Пилата.

Пушкин в нашей программе стал вовсе не «нашим всем», а хулиганом и дуэлянтом (тогда Сашка сказал, что теперь он уверен — Пушкин существовал, потому что такой он похож на человека), Лермонтов, оказывается, жил всего лишь в 80 километрах от нас, Есенин повесился, Маяковский застрелился, Джек Лондон мыл золото на Аляске, а вот Шолохов мог «Тихий дон» и не написать.

Эти литературные детективы захватывали нас похлеще перипетий придуманных персонажей, в чьих головах была только какая-то неочевидная нам «классовая борьба» с одинаковыми помещиками и толстыми страшными «буржуями», которые представлялись нам чем-то средним между змеем Горынычем и Кощеем, отъевшимся на украденных у народа харчах.

Программой, от которой у большинства родителей 21 века съехала бы – как у Гоголя – крыша, и потом, подобно Есенину они влезли в петлю, или, скорее, затянули ее на шее у учителя, Светлана Валерьевна не ограничилась.

Раз в месяц наш класс собирался на чаепитие – называлось это именно чаепитием – сдвигали столы, ставили самовар, расставляли чашки и блюдца, передавали друг другу конфеты, сушки и печенье, незаметно пряча то, что повкуснее, в карман. Прикончив пару самоваров, мы отправлялись жечь костер, прихватив небольшой мешок мячей – если было тепло, или же слушали, слушали, слушали все новые и новые истории, которых не было в наших учебниках.

Самой страшной угрозой для нас, порой слишком увлекающихся в своей тяге к загадкам, тайнам и не изучаемому в 5 классе было тихое: «И будет вам вместо чаепития мордобитие». До мордобития так не разу и не дошло, хотя нам было очень любопытно – будет ли оно на самом деле, или же это только слова.

История же эта произошла на одном из чаепитий, особо грозящем перейти в мордобитие не сколько из-за того, что нас застали в лаборантской закидывающимися «кокаином», и не потому, что это было костюмированное чаепитие «про пиратов, разбойников и прочих», где мордобитию самое место, а потому, что еще утром мы забросали учительницу пения дымовухами, сделанными из ее же линейки. И Светлана Валерьевна была сердита – но к счастью, не на нас троих.

Здесь придется вставить пространный рассказ о том, каким мир был четверть века назад – он был настолько иным, что нынешнее поколение мальчишек никогда не сталкивалось с кучей всевозможнейших вещей и событий, которые для нас были заурядными буднями.

К концу восьмидесятых хватка монстра, именуемого «государством», внезапно ослабла. Это был один из коротеньких периодов, когда на людей – и меня в том числе – не давили с одной стороны властьимущие крысы с упоротыми законами, а с другой – криминал и нищета. Второй раз я почувствовал это в конце 90-х – где-то на полгода-год. А потом все стало ухудшаться.

Разумеется, тогда мне не было дела ни до государства с законами, ни до политики и прочей подобной белиберды, да и понять ее я б не смог при всем моем мальчишечьем энтузиазме. С государственной «мясорубкой» я столкнулся лишь однажды, на пионерском собрании, когда двоих хулиганов обвинили не только в том, что они расколотили мячом окно в спортзале, но и в неуважении к Ленину, партии, правительству и еще кому-то. Я, как отличник, пионер, не хулиган, и, кажется, делегат от класса, присутствовал при всем этом, а потом встал и спросил: «А причем здесь Ленин?» Президиум внезапно стих, потом зашипел змеей, и старшая вожатая, похожая на надутую куклу с перекошенным от злобы лицом попросила меня избавить их идеальное общество от присутствия такого дурака, как я. На сем моя пионерско-политическая карьера окончилась, чему я был только рад – торчать на всех этих совещаниях два раза в неделю не было никакого желания.

Это ощущение свободы – поначалу от непонятных мне обязательств перед столь же непонятной «партией», а потом и от других, таких же непонятных условностей – оно было непередаваемо.

«Железный занавес» к этому времени походил более на насквозь проржавевший забор вечно чем-то недовольного алкаша, обитающего на задах нашего огорода, и сквозь эти дыры рвалась в наш детский мир непередаваемая полнота жизни, избавленной от традиций, правил, идеологий и бессмысленности.

Отмену ужасной школьной формы никто не праздновал, она сгинула тихо: никто кроме старой склочной завучихи не делал больше нам замечания за свитера и отсутствие уродских пиджаков. Впрочем, проблему с формой мы решали и сами – особо нам помогали похищенная из кабинета химии соляная кислота (разбавить водой, побрызгать – при глаженье будут дырки, а в дырявых брюках в школу не пойдешь) и горячая стружка в кабинете труда (да, в те времена на «трудах» даже учили работать на станках). Через месяц смирилась и она. Еще через месяц так же тихо скончалась пионерия, не прожив и полугода после того самого собрания, но, надо сказать, пионерский галстук я таскал еще довольно долго – по привычке и не желая расстраивать родителей, получив впоследствии пожизненную аллергию на неудобные и бесполезные куски ткани, которые зачем-то надо вешать на шею.

Рушилось и что-то еще – мы не видели и не понимали происходящего, только слышали, а, скорее, чувствовали происходящие где-то далеко перемены, скрежет и смещение целых пластов, эпох и миров. Именно тогда мы заболели кино. До эпохи видеосалонов оставалась еще пара лет (но и тогда мы в них не ходили – денег у нас не было, а порнуха абсолютно не интересовала), и человек, имеющий видеомагнитофон дома становился для нас почти божеством.

Таким был Сашка, точнее его отец-электронщик, раздобывший у кого-то сломанную «Электронику ВМ-12» в разбитом, обмотанном изолентой, корпусе, и починивший ее на наших глазах за минуту, потыкав дымящим паяльником в плату. Очень  скоро к видаку прибавилась куча кассет, а по местному ТВ каналу начали транслировать легендарные фильмы Голливуда 80-х с не менее легендарным советским гнусавым переводчиком. И теперь мы могли смотреть их целый день. Каждый день.

Тогда, четверть века назад, центральное телевидение было почти столь же уныло, как и сейчас – только вместо бесконечной попсы, петросянов и депутатов по нему показывали бесконечных сельхозников, строителей и депутатов. То немногое, что было снято чуть менее уныло, чем обычно, нам было знакомо наизусть. Разумеется, нас, мальчишек интересовали фильмы о войне и приключениях. И тут счет был совсем не в пользу «наших». Советские фильмы казались нам либо слишком непонятными, либо слишком скучными, немногие исключения вроде «Секретного фарватера» продержались ровно до момента, когда сквозь ржавчину «занавеса» к нам попали фильмы бывших уже соцстран. Улицы вымирали – почти так же, как во время «Рабыни Изауры» — только исчезали с них не домохозяйки, а мы. Запомнился мне еще «Архив смерти» — не столько сам фильм, сколько то, что мы в дни его показа сбегали с уроков всей школой – кроме первоклашек и старшеклассников, может быть. И – удивительно – никто нас за это не ругал. Кроме военного кино совершенно удивительным явлением для нас оказалось фэнтези – не русские народные сказки, чей сюжет мы могли пересказать до конца фильма уже третьеклашками, а «серьезное» кино: длинноволосые воины в доспехах, красивые женщины с мечами в тонких руках, резиновые чудовища (тогда еще они были живыми и настоящими). Разумеется, все они очень легко смели всех пионерско-комсомольских героев, чей героизм чаще всего состоял в том, чтобы спалить пару сараев и после этого сдохнуть на виселице.

Все это было немного раньше, чем у Сашки появился видак – за пару лет до того, как Голливуд нанес свой первый — решительный и смертельный удар по всем пацанячьим кумирам прошлого. Удар, от которого особо впечатлительные взрослые не могут оправиться до сих пор, обвиняя во всех грехах и проблемах давно позабытые нынешними поколениями фильмы, книги и музыку.

Шварценеггер, Сталлоне, Ван Дамм, Дольф Лундгрен, Брюс Ли и остальные, чьи имена вы можете найти в интернете, если вам вдруг станет интересно, были совсем не теми героями, к которым привыкли мы. Терминатор, Рэмбо, Рипли, Фредди Крюгер и док Браун были лучше, потому что они были ненастоящими. Да, не смотря на то, что нынешние доморощенные психолухи уверяют, будто дети не могут определить, по какую сторону экрана они находятся, мы это могли. И именно это сделало их нашими спасителями от унылых и пресных сыщиков МУРа, от идеальных добрых милиционеров, от героически правильных солдат, воюющих на совсем нестрашной войне и от прочих дядей и тетей с улицы, вдруг оказавшихся в телевизоре.

Да, черт возьми, они матерились, расстреливая с двух рук бесконечные обоймы, неприкрыто целовались с женщинами, разносили в погоне за преступниками полгорода, владели взаправдашней магией с молниями и файерболами и спасали мир. Враги их нюхали кокаин, рассыпая его по стеклу; пафосно рассказывали свои планы, стоя над поверженным героем (какая глупость); инопланетные твари, маньяки и демоны орудовали когтями, зубами и бензопилами, расшвыривая клочья тел и заливая камеру кровью…

И именно поэтому все они были лучше, и все они были реальны – ведь мы, мальчишки, были уверенны: для того чтобы захватить или спасти мир, вовсе недостаточно опросить полсотни свидетелей или пару раз выстрелить из винтовки. Этого мало! Совсем мало! Да и от кого нам было спасать мир? От ставших плоской черно-белой картинкой немцев на все той же бесконечной войне на все той же скучной планете?

— Хватит! – говорили нам герои и злодеи.

— Хватит! — отвечали мы и пытались ломать кулаками кирпичи, стрелять «от бедра» из игрушечного пистолета, выпрыгивать из окон с кувырком, делать бомбы из спичек… И все прочее, что должен обязательно уметь настоящий спаситель мира.

И мы, точнее те «мы», которые могли бы жить по иную сторону экрана, стали дикой смесью всех тех, кто встретился нам на сломе эпох. Разумеется, мы всегда были положительными – то ли так въелось в нас воспитание, то ли мы просто не принимали несправедливость и зло – и это, на мой взгляд, вернее. Все прочее смешалось из солдата Великой отечественной, мстителя-одиночки, американского копа и космического рейнджера и приправилось каплей психопатии маньяка, холодной отстраненности нуарного гангстера, ярости потустороннего монстра и еще черт знает чем – уже по личному вкусу.

Здесь обязательно стоит отметить, что в то время очень многие слова, ставшие привычными за последний десяток лет, означали некие абстрактно-кинематографические понятия – и только. Террористы, хоть и встречались в каждом втором фильме, но всегда получали по полной от Брюса Уиллиса или кого-то другого, не менее крутого; миллионеры обитали где-то рядом, ездили на лимузинах и «Ламборджини» с красивыми девушками; а наркоманы были все, как на подбор латиносами с затянутыми в хвост волосами, они протыкали ножиком пакеты с кокаином и пробовали его на вкус. При этом они были единственными, с кем, как мы думали, можно было встретиться на самом деле – мамы пугали нас «анашистами», лазающими по заброшенным пустырям в поисках конопли, мы удивлялись в ответ, потому что конопля спокойно росла на полях. Надо сказать, что ни «анашистов», ни, тем более, всех прочих, мы никогда не рассчитывали встретить. До начала 90-х была еще пара лет.

В нашей реальности уныло-правильно-безликие советские солдаты сгинули под натиском веселой четверки с собакой на танке «Рыжий», а потом и другими их товарищами – пусть не столь правильными, как кому-то хотелось, но веселыми, живыми, настоящими и понятными. Но и они продержались недолго – старая война с абстрактными немцами перестала интересовать нас еще тогда – и нынешние попытки заставить пацанят жить ей и воспринимать ее как нечто реальное есть чистейшая некромантия. А тогда мы по обрывкам разговоров, по незаконченным фразам, по внезапным похоронам скорее догадывались, чем знали, что где-то далеко в жаркой стране есть какой-то «Афган» со злыми душманами, но почему-то с нами никто об этом не говорил, а нам это слово казалось отталкивающе-грязным. Я очень долго помнил сказанную прабабушкой фразу: «На ближнем востоке всегда война» — и слово «ближний» в нем пугало меня сильнее всего. Мы смотрели на восток, порой с испугом – а что, если оттуда пойдут на нас… Но вот кто – мы не знали. А немцев там точно не было.

И, разумеется, мы готовились к возможной войне вовсе не укреплением политической правильности морального облика. У каждого из нас был солидный «арсенал» на чердаке (его историю, возможно, я еще расскажу, упомяну только, что производил его я) – от деревянных пистолетов и гипсовых гранат, до пулеметов из водопроводных труб и ржавых, расколотых настоящих мин, которые мы откапывали на холмах за огородами – в Великую отечественную там была минометная батарея, а потом мины разрядили и бросили. Но ведь бабушка совсем не подозревала о наших планах, делясь воспоминаниями.

Помимо «стволов», каждый имел приличный (несколько десятков штук) запас патронов. Самых настоящих и самых разнообразных – строительные патрончики для дюбель-пистолета, патроны от «Макарова», всегда позеленевшие и темные, кучи холостых от «Калашникова», которые ушлые одноклассники успели стащить из разваленного пьяным водителем «Камаза» ДОСААФовского склада… Ну и боевые патроны от того же «Калашникова» — новенькие, зеленые и блестящие. Откуда они появлялись у мальчишек – так и осталось загадкой. И да, тогда за пару патронов никого не сажали.

Мой НЗ до сих пор зарыт где-то на улице. Пиратская карта с красным крестом, означающим место, сгинула в бумажных завалах на чердаке, ориентир – горбатое кособокое дерево – давно спилили, а память порой подводит.

Разумеется, кроме оружия нам нужны были деньги. Попытки рассчитываться патронами не удавались – слишком ценны и редки они были для этого. И шелест зеленых купюр нам заменил шорох вкладышей от массово появившейся тогда жевательной резинки. У меня до сих пор в столе лежит коробка этой пацанячьей совершенно свободно конвертируемой валюты. Ее было много – от продолговатых полукартонных полосочек со странным названием «Черепаха ниндзя» (происхождение этих героев для большинства из нас тогда еще было загадкой) до «Лазеров» — картинок с военной техникой и надписью «Laser» агрессивным и строгим шрифтом. Между ними были «Финалы» — вкладыши с изображениями футболистов и команд, за полные серии у любителей можно было купить десяток «Лазеров» или приличную коробку «Черепах»; и «Турбы» — такие же вкладыши с фотографиями автомобилей (надо сказать, на фоне унылости советской ВАЗ-«классики» выглядели эти машины зачастую как звездолеты, и поэтому «Турбы», а так же всевозможные календарики с авто собирали не только мы, но и частенько наши отцы). За хорошую немятую «Турбо» с «Ламборджини» или «Феррари» можно было заполучить право съесть на дружеском огороде всю малину (обычно ее было гораздо больше, чем можно было съесть одному человеку) или завладеть хорошим «стволом» из покрашенного черной краской дерева с глушителем из «камазовского» воздушного фильтра. А вот ящик с десятком гипсовых или деревянных гранат стоил десяток «Лазеров». И, разумеется, за некоторое количество «денег» можно было заказать у Сашки дома понравившийся фильм. Чаще всего это был «Чужой» и – почему-то – третьесортный боевичок «Без компромиссов» со Шварцнеггером.

Для разбавления нашей «правильности» как спасителей мира, мы позаимствовали немного и у отрицательных персонажей. В первую очередь кокаин. Ведь это было так… очень сложно подобрать подходящее слово, возможно «так кинематографично» — свернуть в трубочку «купюру», разравнять на столе «дорожку» и… съесть ее. Именно так – в роли кокаина у нас была аскорбинка в смеси с сахарной пудрой – возможно, кто-то еще помнит сложенные из кальки плоские пакетики, в которых был ровно грамм белого порошка, мерцающего на солнце кристаллами. Более кислая ценилась дороже – она же неразбавленная простым сахаром! Бабушка Дениса была медсестрой в больнице, и, по совместительству, главным наркопоставщиком нашего класса, соответственно, Денис стал главным наркобароном.  Потребляли ее, засасывая через трубочку ртом. Особо радеющие за аутентичность пробовали делать это носом, но после внезапно накатывающегося приступа безудержного четвертьчасового чихания идею эту оставляли.

Увлечение это продолжалось примерно год, периодически сменяясь потреблением «колес» (больших таблеток той же «аскорбинки») или некоего непонятного действа, которое состояло из разбирания использованных систем — «капельниц» и плетения из них всевозможных чертей и иного потустороннего  зверья. Возможно, «фишкой» в нем были не только черти, которые чаще всего оканчивали свой путь в пламени костра, но и сильнейший медицинско-лекарственный запах, которым плетение сопровождалось.

О поставках «кокаина» догадывались родители и учителя – но никаких истерик и прочих столь припадков, начинающихся со слов: «Это же ребенок», никогда не было.

Как не было их и в тот день, когда мы, как и положено на «бандито-пиратском» чаепитии самым настоящим бандитам, делили вырученные за оружие и «кокаин» деньги (одна «Турба» — пять доз), параллельно доедая непроданные остатки. Светлана Валерьевна взяла пару развернутых пакетиков, слизнула с них порошок, хихикнула и потребовала, чтоб мы свою «сходку» закончили и присоединились таки к классу.

Класс к этому времени напоминал разбойничий притон с пленницами куда больше, чем лаборантская. Увешанные оружием всех видов, размеров и форм мальчишки, многие с повязкой из бабушкиного платка на глазу, и жмущиеся по углам девчонки – не от страха, а от сожаления, что в их игрушках не нашлось пары завалящих «стволов». Столы уже были сдвинуты к центру класса, на них водружали три блестящих электрических самовара (пить чай из чайника – это так не эстетично, в общем, фууу). К чаю была припасена пара тортов, печенье в плетеной корзине, орехи в коробке вместе с куском мраморной плиты и похищенным с «трудов» молотком, конфеты в дырявых пакетах, а сейчас, осенью – яблоки, груши и прочее, что вырастало в домашних садах или было захвачено в честном набеге на полузаброшенные посадки на окраине города.

Очень скоро «бандитская» экипировка оказалась свалена в углу – моститься  за столом и пить чай в треуголке и при шпаге на дедовом офицерском ремне не очень-то и удобно, да и «тематическое» чаепитие зашло куда-то не туда – пересказывать всем известные книги было скучно, а пиратских песен никто не знал, поэтому очень скоро мы обсуждали возможности вызова духов и демонов, магические артефакты, которые, наверное, можно отыскать в старых домиках даже нашего городка, толстые книги в переплете из… Про человечью кожу мы не упоминали, потому что девчонки точно бы начали громко визжать. Тогда-то Светлана Валерьевна и предложила погадать о нашем будущем.

На нарезанных чьим-то алюминиевым, с зазубринами, тесаком, тетрадных листочках за время в пару кружек чая были написаны разнообразные предсказания разной степени правдоподобности. А потом все листочки, скрутив трубочкой, отправили в ковбойскую широкополую шляпу с серым гусиным пером. Кто-то из девчонок перемешал их и мы, ожидая чего-то необъяснимо-загадочного, стали тянуть наш жребий.

Предсказания были в основном неинтересными, типа «на следующей неделе тебя ожидает большая глупость, будь осторожен» или «на ближайшей контрольной ты обязательно получишь пятерку». Но мне, Сашке и Денису повезло больше – на клетчатых страничках из тетрадки по математике округлым почерком Светланы Валерьевны было написано: «Ты будешь миллионером», «Ты будешь террористом» и «Ты будешь иметь дело с наркотиками».

Самое смешное в этой истории, что я совершенно не помню, кто из нас вытащил какую бумажку.

Конечно, сейчас все это кажется невообразимой, нет, не тайной, а чушью; да и тогда казалось таким же. Может быть, кто-то из одноклассников в тайне и завидовал нам за путь длиной в жизнь, проложенный одним точным словом, а может, и нет – это уже не имеет значения. Как закончилось это чаепитие, во что мы играли после гаданий, и о каких мистических материях говорили – не сохранилось даже в моей, довольно упрямой памяти. Только помнится мне, — так же, как смутно вспоминается старый сон, что идя домой, мы долго пытались свести столь разные жизненные пути в одну линию – судьбу нашей компании из троих мальчишек. И, смешав немного ругани, немного крика, чуть-чуть обид и добавив каплю высокомерия, порешили на том, что у любого миллионера обязан быть телохранитель, которого стоит обучить среди матерых террористов, а кроме телохранителя обязательно нужен очкастый  умник с гениальными идеями о поиске новых миллионов. И для умника можно расщедриться на пару «дорожек» кокаина.

Впрочем, и этих разговоров хватило лишь на пару дней – а потом пришли новые увлечения, новые дела, новые ожидания и новые заботы. Растаяло в осеннем прозрачном воздухе и дурацкое предсказание.

А вскоре лишились мы нашей любимой Светланы Валерьевны – по собственному желанию она ушла, или «ушли» ее по желанию кого-либо другого, мы так и не узнали. Имени следующей классной память не вновь не сохранила – она давала нам по два сочинения в неделю, и ставила двойки, не находя в них знакомых фраз из учебника. Чаепитий, игр в футбол и горячей картошки из костра на школьном дворе больше не было, «кокаин» больше не доставлял, и только производство оружия, модернизированное до изготовления водяных пистолетов из одноразовых шприцев, приносило еще некоторое удовольствие…

Судьба оказывается порой слишком нетерпелива, и нашу маленькую компанию раскидало куда раньше, чем мы думали в десять лет. В восьмом классе родители развелись, и я уехал в Нальчик, Денис доучился до девятого и перебрался в Питер – тогда еще Ленинград – поступать в училище, и лишь Сашка закончил все одиннадцать.

Предсказание всплыло в памяти через пару лет – внезапно и неожиданно, в разговоре с Денисом, к которому я нагрянул в гости на летних каникулах. Мы высыпали в чай остатки «кокаина» вместо лимона. Денисова бабушка больше не работала в больнице, но последний пухлый пакет аскорбинки все еще хранился спрятанным на чердаке, в тайнике под стропилами, покрывшийся пылью и оплетенный мохнатой паутиной. Он закончился быстро. Денис недавно вернулся из Питера, совсем не таким, каким я его помнил – уверенным, надменным и почему-то немного злым. Он хвалился новыми «вареными» джинсами, «поляроидными» фотографиями на фоне Исакия и Медного всадника, кучей фирмовых оловянных солдатиков всех эпох, включая далекое будущее, и прочими диковинками, недоступными подросткам в далекой и пыльной провинции. Он рассказывал о дискотеках, девочках – да, нас уже интересовали девочки, в основном, конечно, нарисованные и мельком обронил фразу о том, как покуривал в дворовой компании травку. «Не самый плохой выбор – между террористом и миллионером» — вдруг выплыло из глубин сознания, вызванное то ли запахом крепкого чая, то ли блестящим самоваром, а может и чем-то еще. Выплыло и принесло осень, желто-бронзовые листья, низкий голос Светланы Валерьевны… О нашем гадании Денис не помнил…

Сашка закончил школу с золотой медалью и собирался поступать в физический в Дубне – новость сообщил его отец, спившийся и опустившийся за эти годы. Решение его меня удивило  – Сашка всегда бредил морем и с третьего класса изучал морзянку, семафор, узлы и прочие моряцкие премудрости, которые, по его мнению, обязательно проверяют на экзаменах в мореходку. А теперь вдруг ядерная физика… У Сашки уже был компьютер с пиксельной Ларой Крофт и первым Дьябло, с ними он пропадал по ту сторону экрана под видом подготовки к экзаменам. Я присоединился, вдвоем мы таки нашли выход из подземных лабиринтов Тристрама, прикончили какую-то неопределенного вида тварь, после чего, покопавшись в файлах, стянули маечку с Лары Крофт, однако графика середины 90-х нас совсем не впечатлила. Потом мы вернулись к Чужим и Арнольду – нашим закадычным друзьям, поболтали и разошлись навсегда. Экзамены Сашка таки сдал на «отлично», в последний наш разговор по телефону он расписывал перспективы, расстилающиеся перед юным физиком – синхрофазотроны в соседней комнате и поездки за границу, симпатичные лаборантки и великие открытия, формулы и реакции… «Вот так несостоявшиеся капитаны превращаются в потенциальных миллионеров» — немного разочарованно вздохнула память.

«Возможно, все еще можно изменить, исправить, повернуть назад — думал я тогда, отгоняя назойливое, застрявшее глубоко-глубоко, запутавшееся в осени и дыму воспоминание, — ведь я не помню, кто из нас вытащил какую бумажку». К этому времени террористы уже успели выбраться из телевизора, и обосноваться среди нас, врасти в реальность нашего мира и показать свою совсем не киношную сущность. Только супергероев среди людей не нашлось, никто не встал у них на пути, никто не смел их огненной магией. Все было обыденно и грязно.

Прошло пятнадцать лет – университет, девочки, компьютер, родные, чужие, время, расстояние… Денис жил в Питере жизнью обычного бессмысленно-серого обывателя «пиво-футбол-иногда дети-работа-пиво-футбол», Сашка закончил универ и вроде бы работал в каком-то не слишком популярном НИИ, где миллионерством в его будущем не пахло. А я… А я чувствовал себя террористом. Не упоротым отморозком, взрывающим людей ради денег или ради бредней в запудренных мозгах. А чем-то более рациональным и совершенным. Может, тем, кто устал от вранья и запретов. Может, тем, которому скучно читать пустопорожние книги и смотреть кастрированное рейтингами и законами кино. Может, тем, кто считает, что это государство, а совсем не я, должно сдохнуть за мою свободу и за мое будущее. Может, тем, кто слишком рано устал от творящегося вокруг бреда. А может, и тем, кто придает слишком много значения детским играм четвертьвековой давности.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.