Тексты

Папа Олежек

Автор: Дарья Шомахова

Раньше все было так просто и чудесно. Для счастья нужна была только Барби – правда, настоящая от Матель – да мороженое со жвачкой… ну, можно еще сухой «Юппи» из пакетика так, чтобы взрослые не увидели, да лапшу-супчик, не залитую кипятком, а тоже сухую, с фантой, спрайтом или колой.

В полной мере счастье это, конечно, было доступно не всем. В основном из-за цены Барби и непонимания многими родителями разницы между «настоящей» и «ненастоящей» американской (теоретически) красоткой.

На моей полке жило несколько настоящих. Мама с бабушкой всегда потакали моим капризам, заставляя при этом думать, что я это потакание заработала честным трудом. Книжку прочитала, например. Очевидно, так они пытались вселить в меня веру в существование справедливого вознаграждения за труды праведные. Что ж, это им, кажется, вполне удалось. И даже гротескно саркастичная реальность не смогла вытравить из меня эту веру, пусть вознаграждения я, как и прежде, вижу в основном от мамы и бабушки. Дай Бог им здоровья и триста лет жизни, потому что без них я ничто.

Лично в моем детстве был еще один очень важный, просто необходимый, компонент счастья – крестный. Я его называла папа Олежек.

В полумутном солнечно-перламутровом детском воспоминании он остался большим, добрым, иногда чуть пахнущим спиртным и всегда – табаком. Он был человек-праздник и единственный отец, которого я когда-либо знала, потому что родному дела до меня не было. Несколько позже, правда, в моей жизни появился еще тренер, тоже ставший неотъемлемой частью моего бытия. К тому времени крестного уже не было в живых.

А еще он – крестный – всегда выражался нецензурно. Не потому, что был грубиян и хам (хотя и это, я думаю, тоже), просто вот так он воспринимал окружающую действительность. Без его особой приправы с матерком мое детство – это уже не мое детство. Взять, например, одно частично рассказанное, частично действительно «помнимое» воспоминание: бабуля заходит в новых сапогах в комнату, где сидим я и папа Олежек, и я, очевидно, желая быть похожей на любимого крестного, называю сапоги «нафуительными».

До сих пор у нас на кухне стоит пепельница, которую он называл «пепельница за восемь рублей», потому что когда увидел ее впервые, с нее еще не успели снять этикетку с ценником. Или это уже не та пепельница, а новая? Кажется, ту самую, за восемь рублей, кто-то разбил… Но все равно – у меня осталась пепельница, которой он пользовался. И иногда, когда никого нет дома, я достаю сигареты, закрываюсь на кухне, открываю все окна, чтоб потом никто не унюхал, курю и тушу сигареты именно об эту пепельницу. Папы Олежека нет уже много лет… воспоминаний о нем очень мало… да и большая часть из них не мои, а мамины, или бабушкины, или даже соседкины. Я очень ревную его к этим чужим воспоминаниям, которые приходится делать своими, потому что других уже не будет.

Его не стало, когда мне было шесть, почти семь, лет. Было тепло, мы с мамой и бабушкой сидели на кухне. Бабуля рассказывала что-то по сотому кругу про свое военное и послевоенное детство, да так уморительно, что у меня уже свело живот, а на глазах выступили слезы. Я снова и снова просила пересказать, как пленные немцы спасали тонувшего в бочке с патокой соседского мальчишку, как она сама наступила в смолу новыми галошами и отмывала их по совету все того же мальчишки керосином, от чего галоши расклеились, и еще истории о ботаническом саде, беге босыми ногами по снегу, немецкой кукле, платьях…

Зазвонил телефон. Я уже не помню, кто именно – мама или бабушка – ответил, я помню только резко посеревшие лица и свой немой вопрос, почему же мы больше не смеемся. И буквально прибившее к полу физически болезненное понимание: так, как раньше, уже никогда не будет.

Однажды, кажется, сидя на коленях у крестного, я спросила у бабушки, а скоро ли мой день рождения. Папа Олежек шутливо нахмурился и спросил, как же это его крестная дочь может не знать такой элементарной вещи. Я очень хорошо запомнила это слово «элементарная», потому что с детства страдала нездоровым интересом к длинным умным словам. Мне тогда стало ужасно стыдно: и правда, как же это… Мне объяснили, что скоро, потому что лето уже заканчивается, а день рождения у меня 29 августа – в самом конце последнего месяца лета. Я тогда представила себе большой квадрат со скругленными углами (потому что домашние часто говорили, вот что-то закругляется, то есть заканчивается). Верхней его стороной было лето, а на самом сгибе, еще чуть-чуть и уже осень, вот он – мой день рождения. Кстати я до сих пор именно так представляю себе год – большой «скругленый» квадрат со сторонами-сезонами.

А как-то раз зимой мы с мамой встретили отца – я тогда насмотрелась заграничных сериалов и знала, что он «биологический» отец, и ничего больше. Но все же, как, наверное, любой нормальный ребенок, очень обрадовалась. Он взял меня на руки, от него чем-то не очень приятно пахло. Чем-то знакомым… теперь уже, двадцать лет спустя, я понимаю, что пахло от него «травкой». Видимо, из-за его пристрастия к курению этой гадости, запах ее ассоциируется у меня с детством и вызывает при этом исключительное неприятие. Хотя по-настоящему помнить что-то я не могу: мне было всего месяца четыре, когда мать выдворила его из нашей жизни без шума и скандалов, но и без шансов на возвращение. Так вот, я помню этот запах, рыжеватую бороду, снежинки в ней. Еще помню, что закапризничала, захотела стоять на земле на своих ногах, тут же увидела в снегу яркий фантик и подобрала его. А человек, однажды сыгравший роль в моем появлении на свет, тут же прикрикнул: «Брось каку!». Как же меня оскорбило это слово «кака»! Папа Олежек бы так не сказал. Я ведь была уже совсем большой по собственным представлениям и вовсе не нуждалась в указаниях, что можно подбирать с пола, а что нет… да еще и такие слова, как будто я не понимаю «нормальных взрослых» слов… Мама, еще пока не понявшая, что радость от встречи с отцом для меня уже безвозвратно омрачена, пригласила его зайти как-нибудь в гости. Он спросил, а будет ли, например, завтра дома бабушка. Меня это здорово удивило, какая разница? Услышав, что бабуля уехала в командировку в Приэльбрусье на три дня, он клятвенно заверил, что обязательно придет. Но не пришел. Мама говорит, что я честно ждала почти неделю, а потом обиделась и сказала, что не помню, как зовут «этого». Папе Олежеку я решила не говорить, что так ждала отца, боялась, что крестный обидится.

Особым счастьем было, когда крестный возил нас куда-нибудь на своей машине. Я помню несколько его машин, не знаю, стояли они у него в гараже все вместе, или же сменяли друг друга. Больше всего я любила военного типа «УАЗик». У маминого крестного папы тоже был «УАЗик», но постарше, с узкой «мордочкой» и тканевой крышей. А у папы Олежека и крыша была металлической, и сидения мягкими, и, вообще, это ведь была его машина, а не чья-то еще.

Наверное, он много куда успел свозить меня, но больше всего мне запомнилось, как он показывал мне свои тюльпаны. Тюльпаны были его любимыми цветами. Сейчас я понимаю, что участок, где он их выращивал, не мог быть очень уж большим, но тогда мне это казалось огромным полем, где, куда ни глянь, высятся стройные зеленые ножки, увенчанные нежно-розовыми, красными, желтыми конусами. Ножка казалась мне в двадцать раз более важной частью цветка, чем какие-то там лепестки. Крестный решил научить меня выдергивать тюльпан из почвы вместе с луковицей. Я никак не могла взять в толк, как цветы могут быть связаны с луком, но преисполнилась гордости от того, что меня сейчас будут на полном серьезе чему-то учить. Вот только ничего у меня не выходило: как бы сильно я ни дергала, результат был один – цветок продолжал гордо торчать из земли, а я падала на попу, что, в общем-то, было достаточно болезненно. Так что цветовода из меня не вышло.

В моей комнате есть несколько вещей, которые напоминают мне о крестном. Или даже, скорее, появились в ней благодаря ему. Письменный стол. Кажется, он принадлежал сыновьям папы Олежека, когда те еще учились в школе. Это вполне обычный стол с выдвижным ящиком, закрывающейся на ключ тумбой и немного кривой ножкой. На крышке у него два прожженных утюгом пятна. Вот таким он мне достался – с историей и достаточно дурным характером. А в какой-то момент он стал еще и памятью. Когда мне предложили поменять этот стол на новый компьютерный, я отказалась. Нельзя менять свою память на новую, пусть и модную и, возможно, более удобную и функциональную.

Вторая частичка памяти – это запонка с яшмой. Когда-то папа Олежек потерял одну такую запонку. Не знаю, то ли у меня оказалась потерянная, то ли он мне просто отдал вторую, ненужную, когда потерял первую. Сначала эта запонка исполняла обязанности телефона в домиках моих кукол, потом она потерялась, а потом вдруг, уже после смерти крестного, нашлась. Так она и лежит теперь в шкатулке среди украшений, по сути своей бесполезная, но очень ценная по совсем иной своей сути.

Есть в доме еще одна вещь, которая напоминает о крестном. Советский энциклопедический словарь с дарственной надписью. Почерк у него был совсем такой же, как он сам – стремительный, странный, угловатый, но в то же время какой-то округлый, красивым его не назовешь, скорее аккуратным и уверенным.

У нас не осталось ни одной его фотографии. Бабуля говорит, он не любил фотографироваться. А еще она говорит, что портрет на памятнике сделали неплохо, так что, можно сказать, я помню именно это лицо – лицо его памятника. Его могила находится рядом с центральным входом на кладбище сразу за сторожкой. Сейчас всю ее и прилегающую к ней территорию заложили плиткой то ли мраморной, то ли из мраморной крошки. Когда я прихожу к нему в солнечную погоду, не вижу ничего кроме отражающегося от этой плитки солнца. Я щурюсь и опускаю предательски слезящиеся глаза. А там – рядом с памятником – лежат искусственные цветы, приклеенные к полу скотчем. Мой букет свежих цветов на этом фоне выглядит не слишком уместно, но меня это волнует меньше всего.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.