На охоту

Автор: Алексей Демидов

Утром, когда восходящее солнце лишь слегка подбелило молоком кофейный осенний туман, зарядил мелкий, упрямый и дрожащий дождь. Разом осклиз и побурел охряный опавший лист под графитово-блестящими деревцами; и на растрепанных, поникших куртинках жухлой травы, буйствовавшей летом на кротовинах, вспыхнули миллионы алмазных капель.

Водяная пыль облизывала непромокаемый капюшон Семена Васильевича, шелестела по граненым коричневым стволам борщевиков, и их зонтики больше не подбрасывали лакированные семена, а упруго гнулись и пищали. Из косматых куч осоки вдруг выбрался пес, отряхнулся скорее для порядка, чем по необходимости, приподнял правое ухо, что придало ему вид несколько глуповатый, но задорный, и снова исчез.

— Том! – окликнул его Семен Васильевич, но пес только хрюкнул, невидимый, где-то в травяной чаще, и по ней побежала волна, зигзагами отдаляясь.

— Том! — еще раз, настойчивее, позвал Семен Васильевич, но пес пропал.

 

-Бестолковый пес, барахло! – судейским тоном приговорил Тома  Иваныч, опираясь на витую, тонкую, но грубую клюку. Том прилег на передние лапы, задрав зад с бешено вращающимся хвостом, и тявкнул.

— Да будет тебе, Иваныч, — словно отмахиваясь, бросил Семен Васильевич.

— Да это что за охота, с таким-то псом. Барраххло! – нажимая на «эр»,  прохрипел дед.

— Да на кого ему охотиться-то в городе? – оправдываясь, отозвался Семен Васильевич. На кошек? Или на тапочки? Услышав слово «тапочки», Том подпрыгнул, побежал к машине и уши его, будто флаги, захлопали. Дав пару кругов, пес вывалил набок розовый язык, задышал всей грудью, засопел, подошел к хозяину и потерся о колено. С кончика языка потекла тонкая струйка слюны.

— Так дома тапочки-то остались, дурень ты старый, — потрепал его за косматый загривок Семен Васильевич.

Дед Иваныч молча покачал головой, плюнул на морщинистую темную руку, пригладил сползшую с лысины прядь. Не глядя более на пса, хмыкнул, и распахнул дребезжащую  дверь:

— Ну заходи, что уж там.

 

Хлюпала жидкая грязь под зелеными, в первый раз надетыми сапогами Семена Васильевича, хватала его за ноги, не таща никуда, но и не отпуская. Он вдруг поскользнулся, охнул, схватился за закостеневшие, выбеленные рога топляка,  торчащего из болотца, подернутого зеленой ряской, и сел в прозрачную, но чуть желтоватую воду. 

Через минуту, неслышно, но зло шипя ругательства, Семен Васильевич выливал из сапога воду.

— Хорошо, что непромокаемые чулки на ногах, а ведь смеялись все – и Михалыч, и Серега, да и другие, что зазря деньги спустил.

— У жены бы пару пеленок старых взял, на портянки – и хватит тебе, — вспомнил Игоря Витальевича, и ухмыльнулся кровожадно.

Разделавшись с водой, Семен Васильевич  огляделся, ища Тома, тот мелькнул в десяти шагах и вновь сгинул.

На ложе ружья, легкого изящного подарочного Бенелли две серебряных гончих, загнув хвосты, гнали серебряного, поджавшего уши, зайца. Чуть ниже, на лакированном блестящем прикладе, появилась первая царапина. Семен Васильевич вздохнул, безразлично-устало закинул ружье на плечо, вздохнул еще раз, громче и печальнее, и направился к видневшейся в полутысяче шагах впереди стене камышей, подернутой по верху кремовой дымкой.

 

— А вот ружьишко-то у тебя знатное, — Иваныч взял ружье со стола, вскинул, оно уверенно легло к плечу. Да не у каждого генерала такое ружьишко-то будет! – дед в восхищении покрутился по комнате, целясь то в окно, то в стоящую на резной фанерной полочке керосиновую лампу с закопчённым стеклом, то в экран старого, исцарапанного телевизора с облезшим по углам шпоном. Небось дорогое?

Семен Васильевич не ответил. Не хотелось расстраивать деда, что ружье это стоит дороже, чем ветхий его дом из потемневших бревен, с двумя комнатами, кухней и русской, давно уже не топившейся, превращенной в склад печкой. Да и не поймет дед. Ружье было подарком, преподнесенным ему на полувековой юбилей сотрудниками и начальниками. Они,  прослышав про его странную страсть к охоте, охоте, на которой Семен Васильевич никогда за свои уже пятьдесят пять не был, решили порадовать старика. Это «старика», которое он услышал случайно, не понимая поначалу, о ком идет разговор, и потом вдруг осознав, что старик-то – это он, очень расстроило Семена Васильевича. Он вернулся в кабинет, налил дорого, давно стоящего в шкафу коньяка, выпил. Налил снова, потом отключил телефон, нашарил в нижнем ящике стола «Охотничьи истории» и просидел до утра. Наутро долго объяснялся с женой, что-то наврал, снова расстроился и вечером пригласил жену в ресторан. Не столько в знак примирения, сколько, чтобы забыть всю эту досадную неприятность. И заказать чуть суховатую, но невообразимо вкусную дикую утку, нафаршированную первыми осенними яблоками.  

 

— Ишь ты, чаво придумали, — Иваныч вернул Семена Васильевича обратно в свой дом, крутя в почему-то исцарапанных пальцах вынутый из патронташа – тоже нового – патрон.

— А ведь раньше-то все сами, сами, — забрюзжал в полголоса дед, валенки рубили, свечкой капали, помню, у нас – мне еще годков так двадцать было, сосед-то наш,  Тимофей, ну, тот, что потом сел за что-то, ну так вот, он свечку-то зажег…  И дед принялся на одной ноте, запинаясь, припоминая якобы подзабытые подробности, и повторяясь, пересказывать старую эту историю, слышанную  Семеном Васильевичем не раз – про то, как снаряжал Тимофей патроны, да почему-то – по невнимательности ли, или с похмелья, сунул свечку в жестянку с порохом.  Как вылетели из избы стекла, сбежались соседи, приехала потом милиция, и долго еще таскали Тимофея, отлежавшего два месяца в больнице с обгоревшим лицом и оторванными двумя пальцами, на допросы в город.

Теперь же у Семена Васильевича были заводские, лакированные и блестящие патроны с влагозащитой, отвешенной, отмерянной точно-точно дробью и специальным, «для уток»,  хитрым каким-то порохом, купленные по совету одного завзятого охотника с противоположного края земли.

 

Камыш шевелился на поднявшемся с восходом солнца легком ветерку, зябко стучал тростинками, и в ответ на монотонный, обволакивающий звук шелестели растрепанные метелки над головой. Том появился из камышей, поднял другое ухо, словно вслушиваясь, не притаилась ли по близости коварная дичь, и, только Семен Васильевич собрался его позвать, метнулся испуганно назад. Из плотного колючего кустарника вырвалась, громко и глухо хлопая крыльями, пестрая птица и взвилась в небо. Семен Васильевич запрокинул голову, но вместо птицы увидел только бесконечную белесую туманную глубину ноябрьского неба. Через мгновение капля дождя собралась на носу, и скатилась в уголок глаза, защипала. Том, вдруг вернулся, ошалело замахал хвостом, начал карабкаться на ногу хозяина. Охота не клеилась. Семен Васильевич хотел вернуться, попрощаться парой слов с Иванычем, прыгнуть в кожаное сиденье – и домой, домой, в город, в тепло, к знакомым, привычным таким огням, к надежным каменным стенам. Но потом вспомнил ехидный тон деда, и почему-то струсил; ведь поднял его еще затемно, Иваныч, и, грозя пальцем, просипел:

— Ну, не пуха.

Семен Васильевич сунулся было в камышовые заросли, но снова начерпал сапогом воды, спугнул десяток истерично вскрикнувших птиц и под конец отмахнулся от нескольких бархатисто-коричневых чаканов. Тяжелые сигары с острыми иголками на вершинках, едва соприкоснувшись, взорвались облаком назойливого липкого пуха, который в один миг оказался у Семена Васильевича в носу. Он чихнул, пуховое облако вдруг выросло, и накрыло его. Пух пробрался в уши, за жесткий шиворот новой штормовки, затрепетал на стволах ружья; Семен Васильевич сплюнул, нашел корягу поудобнее, и принялся остервенело сгонять с себя пух. Пух оказался упрям, и перебрался на Тома, но тот, похоже, был ничуть не огорчен подобной неприятностью.

Оглядевшись, и в который уж раз задумавшись, не бросить ли ему это безнадежно провальное дело, Семен Васильевич сам не заметил, как вышел на узкую и почти сухую тропку, петлявшую меж камыша. Тропка огибала блестящие окошки с черной тягучей водой; огромные, оскалившиеся остатками корневищ, черепа пней; косматые глыбы примерзшей осоки. Да и движения Семена Васильевича с каждым шагом становились увереннее, плавнее, спокойнее; и вот уже забылись все недавние неприятности, и даже Том, с рассвета упрямый и наглый, посмирнел, притих, и послушно плелся позади, лишь сопя порой, да шевеля огрызком хвоста.

 

Почему охота так манила Семена Васильевича, не знал и он сам. Было в этом древнем ремесле нечто, чего, как казалось, не хватало Семену Васильевичу в его вполне обустроенной жизни. И ведь еще как обустроенной: от глухого полустанка, который большинство поездов пролетали, даже не притормозив, до стеклянной, сияющей огнями башни в три с лишним десятка этажей промчалось всего лишь три с лишним десятка лет.  По этажу за год. Но что было там, над крышей? Кроме антенн, проводов, сизого столичного неба и мелькающих стрелок-стрижей? Последние полгода Семена Васильевича одолевала бессонница, какая-то устало-печальная, а не нервная, больная. Он ложился рано, обнимал засыпавшую через четверть часа, добро и по-домашнему сопящую жену, потом натягивал одеяло до самого подбородка, и, держа его за край, смотрел на глянцевый, идеально ровный потолок. Пытался вспомнить – школу, армию, университет, друзей, сослуживцев и родных.

Но вспоминался только кисловатый запах пороха, невообразимо давно, когда был еще Семен Васильевич Сенькой и жил на своем полустанке, в общей комнате, в такой же, как у Иваныча, ветхой избушке. По вечерам приходил дед, выкладывал терпко пахнущую лесом, полем и кровью дичь, и чистил погнутым шомполом старую, царскую – с орленым клеймом — двустволку с одним обломанным курком. Чистил, и рассказывал что-то, в полголоса, будто не ему, Сеньке, а самому себе. Семен Васильевич пытался разобрать невнятные, дымно пахнущие махоркой слова, и засыпал.

 

Вода в озере, ослепительно-прозрачная, усыпанная прилетевшими издалека листьями, казалось, была налита выше берегов. Словно затянутая в невидимую пленку поверхность дрожала, и, если бы прыгнул в озеро Том, то оно бы выплеснулось, растеклось, затопило прибрежные камыши, оплывшие  комья чернозема на дальних полях, заросшую остовами борщевика пустошь; и добралось бы до самого Иванычева дома. И плескалось бы у самого потемневшего и растрескавшегося резного крыльца. Но Том осторожно понюхал воду, пустил легкие, враз потерявшиеся в листве круги, и сел. Семен Васильевич скинул ружье, потер вдруг неприятно занывшее плечо; вытянул, не глядя, из патронташа два патрона, сунул в карман и прислушался.

Тишина была душераздирающей. Именно это, совсем не подходящее к тишине слово пришло на ум Семену Васильевичу. Прекратила сыпать холодная водяная пыль, и небо посветлело, спугнуло куда-то умчавшийся ветер, придержало клочьями тумана камыши, и где-то далеко-далеко бесшумно пахал зяблое поле трактор, выбрасывая плотные облака дыма, расползающиеся над горизонтом.

Заряжая ружье, Семен Васильевич вздохнул тяжело, потом еще раз – уже легче и почему-то печальнее. Вскинул мягко и легко прильнувшую к плечу двустволку, поймал на мушку похожую на медведя дыру в тракторных облаках и зажмурился. 

 

— Ну Том, давай, — выдохнул Семен Васильевич псу, шевеля губами. Том не услышал, но понял каким-то своим, собачьим чутьем, чего хочет хозяин; поднял уши, ощерился, выпрямился на лапах и гавкнул надтреснуто звонко и оглушительно; зачем-то тяжело плюхнулся в озеро, спугнув прибившуюся к берегу листву и гавкнул еще раз, весело и зло.

Первая утка взлетела в двух шагах от Семена Васильевича, он на миг опешил, и, только он развернулся в ее сторону, как повсюду – почти из-под ног, и из дальних зарослей камыша взмыли в небо птицы, поднятые неистовствующим Томом.  Семен Васильевич совсем уже растерялся, глядя на уходящую в небо стаю. Выстрел треснул хлестко, раскатисто и сухо, но не принес ничего, кроме медленно кружащегося над озером утиного пуха.  Второй заряд Семен Васильевич отправил уже куда-то вслед улетающим, насмешливо вопящим  уткам, а может, и в ненадежные осенние облачка. В облачках тот час же появилась рваная дыра, в которую заглянул край солнца, уже набравшего дневную, бронзово-раскаленную силу.  И, казалось, будто эта сила запалила линялую, застиранную небесную штору, и сейчас, пробитая зарядом дроби №6, штора стремительно сгорала, открывая незамутненное, тяжелое и плотное синее предзимнее небо.

И именно эта вдруг произошедшая с небом необъяснимая странность; а вовсе не улетевшие на дальний край озера гомонящие утки; не опустившиеся на прозрачную воду пушинки; не беснующийся у берега Том, разбрасывающий сверкающие бусины капель; и не два зазря растраченных патрона взволновала Семена Васильевича.

Он перезарядил ружье, потянуло порохом, только не кислым, из детства, а резким, словно от сгоревшей бумаги, позвал Тома, забывая вдруг самые обычные слова. Неподъемная синяя тяжесть придавила его, обрушилась внезапно на голову; и Семен Васильевич, с тоской замечая стремительно исчезающие уже у самого горизонта облачные клочья, почти пожалел о столь опрометчивом выстреле. И пожалел бы окончательно, если бы не сорвался, выстрелами ли его, или одиноким трактором вспугнутый ветер, принеся бессчетные запахи озера, камыша, уток, валяющихся на глинистом берегу гильз, трактора и тракториста, вязкой земли под плугом, Иванычева ветхого дома, пролегающей за полсотни километров трассы, и тяжелый, пряный и густой аромат неба.

 

Семен Васильевич вернулся уже затемно, когда затянула болотистые пустоши тонкая бязь тумана, вернулся без добычи, растрепанный, грязный и взбудораженный.  Из рюкзака его выглядывал мокрый дрожащий Том с висящим на ухе бурым клубком репьев.   Беспокойный Иваныч  открыл взвизгнувшую дверь и почему-то отступил на два шага, пропуская Семена Васильевича в переднюю. Тот вошел, нервно топнул сапогами о плетеный из ивняка коврик у порога, вытряхнул Тома из рюкзака и принялся растирать его клетчатой фланелевой тряпкой с  виднеющимся еще в углу остатком рукава. Руки его дрожали.

— Случилось что? – растеряно отозвался дед, глядя то на пса, то на Семена Васильевича, то на покачивающееся на ржавом кривом гвозде ружье, на патронташ с двумя пустыми петлями, а то на собственные ноги в стоптанных серых тапочках.

— Ничего! – голос Семена Васильевича сорвался с дисканта на исчезающий бас. Там…

Том вдруг вырвался, лизнул хозяина розовым дымящимся языком через все лицо и умчался в комнату.

— Что там? – настороженно отозвался Иваныч, не раз слышавший по телевизору о всяческих ужасах, случающихся порой в глухих местах с беспечными – и обеспеченными – людьми.

— Дуб. Такой, с двумя стволами, и ветка у него еще кольцом, — Семен Васильевич тараторил, не отпускал на волю окончания слов, тут же заменяя их началом следующих. И озеро круглое, черное, родник рядом и крест деревянный, завалился уже.

— Так ты до родника ходил? – одновременно испугано, удивленно и восторженно выкрикнул дед. Это ж два десятка километров в один конец!

— Там сосна еще в поле одна, молнией побита, и…

Иваныч слушал Семена Васильевича и удивлялся все больше и больше – по беспрерывному перечислению мест, знакомых Иванычу и не знакомых, а только слышанных им от других селян, и мест тех, где сам он бывал лишь раз, да и то четверть века назад; выходило, что Семен Васильевич не просто сходил на озеро, а размахал круг километров в пятьдесят, а то и больше на десяток, и дорогу назад нашел, да еще и не выдохся.

— Дом там старый, барский, видимо; крыша провалилась, все хмелем сухим заросло, я сунулся – а пол хрустит, побоялся, — не унимался Семен Васильевич.

— И какая же это охота, — про себя задумался дед. Аль не на охоту вовсе приезжал он? Но зачем тогда? Подозрения, одно хуже другого, вдруг сплелись, затянули Иваныча в липкую паутину. Он спросил лишь, осторожно и боязно:

— А охота как же?

— Уток… Уток стаи, — в том же бешено-задыхающемся темпе продолжил Семен Васильевич. Гуси, лысухи, кто их знает, какие птицы…

— Так, а не стрелял чего? – еще раз покосившись на ружье, спросил дед.

— Некогда было. Некогда. Время, время, время, — голос его слабел, становился все глуше, пока Семен Васильевич не вздохнул тяжело, не сбросил куртку и вдруг привычным своим голосом ответил деду:

— Чаю скипяти. Я сегодня еду.

— И что за спешка? – снова задумался дед, взглянул на стоявший на полке самовар цвета того самого, выбравшегося из-за туч солнца, лениво махнул рукой, и принялся снимать с плиты кастрюли.

Чай они пили, перекидываясь отдельными, короткими и напряженными фразами.

— А ива, большая, у озера, стоит?- спрашивал Иваныч.

— Стоит, стоит, — снова тараторил в ответ Семен Васильевич, и глаза его бегали то по лицу деда, то по комнате, а то и вовсе смотрели сквозь стены куда-то в ночь.

— А кладбище старое видел? У усадьбы барской?

— Нет, заросло все.

— А там раньше я на лису ходил, — Иваныч вздохнул. А в овраге был? У глиняной осыпи который.

И Семен Васильевич понял, о чем говорит дед, узнал его, как узнал все остальные, пройденные им, и не пройденные, а только виденные издалека места.

— Зарос овраг. И осыпь заросла.

— Там бы зайцев зимой…

Семен Васильевич отодвинул недопитую глиняную кружку травяного чая с тяжелым, вязким ароматом, встал, вышел в переднюю, снял с гвоздя ружье и протянул Иванычу.

— Да ты че? Рехнулся что ли? – вытаращил глаза дед, но совсем-совсем глубоко мелькнула в них искра. Оно же стоит…

— Да бери, бери, зимой на зайца сходи, документы, патроны, дробь, порох, надо будет, пиши, звони – пришлю, — снова, еще более нервно и невнятно забормотал Семен Васильевич.

— Том, Том, — раздраженно позвал он пса. Том!

Том вышел заспанный, потянул заднюю лапу, и снова собрался уже лезть под печку, но хозяин натянул уже сапоги, накинул куртку; и, так и не дав ничего сказать опешившему от неожиданного и дорого подарка, а еще больше – от чрезвычайно странного поведения Семена Васильевича, деду. Вышел во двор, и сыграл на брелоке от сигнализации знакомую трель.

— Едем, Том, едем.  Время… Ты только, Иваныч, на зайца-то зимой сходи. Обязательно сходи! – хлопнул его по плечу Семен Васильевич, попытался схватиться за ручку дверцы джипа трясущейся рукой, но справился с волнением лишь на третий раз.

— Ну давай, Иваныч, я приеду еще. К весне.

Мотор замычал настороженно и тихо, во вспыхнувшем белом свете фар мелькнуло размытое пятно – то ли кошка, то ли заяц, а может и вовсе заблудившийся вдруг среди ночи петух, Семен Васильевич выехал на проулок, забрызгав рыжей грязью кусты и добротный Иванычев забор, и потерялся во тьме, превратившись в туманное пятно света, прыгающее по подмерзающим холмам.

 

Иваныч так и остался стоять на пороге, держа в руках драгоценное ружье, и строя планы, как и куда пойдет он зимой.

— Надо обязательно к дубу сходить. Сто лет там не был.  А ведь там…  И дальше побежали мысли Иваныча, цепляясь одна за другую словами, запахами, чувствами, историями, пока не увели его запредельно далеко, гораздо дальше крашенного тяжелого стола, за которым сидел дед, наливая чай – кружку за кружкой, и плеская в нее ложкой коньяк, оставшийся с прошлого, а может, и позапрошлого приезда Семена Васильевича.

Семен Васильевич выбрался на трассу, ощутил под колесами привычную гладкость шоссе, достал телефон.

— Лариса Сергеевна? Я извиняюсь, за то что так поздно…  Передайте завтра все дела Игорю Витальевичу. Я? Я в отпуске. На месяц, я вернусь, потом все решим.  Все потом, потом, потом. Время, время … — зашептал он в трубку, а потом отключил телефон и забросил его на заднее сиденье.

Рядом спал Том, свернувшись, и прикрыв разлохмаченным хвостом морду, и, должно быть, снилась ему охота – он куда-то бежал, перебирая передними лапами и тихонько поскуливал, не жалобно и больно, а игриво и радостно. А Семен Васильевич смотрел на теряющуюся вдалеке ленту трассы, на уже пожелтевшие от электрического городского сияния низкие клочковатые тучи и все повторял себе под нос одно и то же слово.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.