«Мы упали оттуда, где светлая глубина…»

Автор: Михаил Пучковский

***

Вифлеемский снег

Слетается, срастается, не тает,

Седой покров ложится на Покровку.

На мостовые города-Китая

Пошита снегопадами обновка.

 

По лабиринтам точечной застройки

Летает снег за сквозняком капризным.

Я бредил встречей с этим белым роем,

Искал в нём обещанье новой жизни.

 

В окне витрины видится так ясно,

Как сквозь застывшее слюдою время:

Дыханием отогревают ясли

Волы и ослик в сонном Вифлееме.

 

И сеет снег небесный покровитель,

И снег прорехи времени латает,

И, словно души в новую Обитель,

Слетается. Срастается. Не тает.

 

Ангелу-Хранителю

За спиной дыхание плавное

В тишине…

Кто решает самое главное

Обо мне?

В чьих руках не рвётся, но тянется

Эта нить?

То ли доживать, что останется,

То ли – жить.

Плавать укатившимся мячиком

По воде.

То ли лучик солнечный прячется

В темноте,

То ли старой лампы проявочной

Красный свет…

То ли закрывать нашу лавочку,

То ли нет.

 

Левий Алфеев

В воде закат – парчи алей,

Глубок и чист.

Бредёт вдоль берега Матфей,

Евангелист.

 

Холмы Голан стоят стеной,

Тускнеет свет.

Давно остался за спиной

Генисарет.

 

Уходит Левий налегке

От здешних мест.

Там, над горами, вдалеке –

Сияет Крест.

 

Идти спокойно и светло

В ночной стране.

Лишь пара свитков да стило

В его мошне.

 

Ту ношу крестную свою

Он выбрал сам.

Ты – мытарь здесь, в родном краю,

Ты Вестник – там.

 

В сплетении ночных ветвей

Дрожат огни.

Идёт по берегу Матфей.

А мы – за ним

 

Спешим, в потерянный свой рай

Тропу ища.

Как дети, держимся за край

Его плаща.

 

Пророк Иона

Я ослушался Бога. Три дня в глубине шеола

Горько плакал, молился, сжимая в объятьях корни.

И, рождённый заново, вышел в рассветный холод,

К Ниневийским пустошам с чахлой травою сорной.

 

Вот и ров пересохший, река превратилась в лужу.

В крепостные стены вползает, змеясь, дорога.

Город много грешил, город будет теперь разрушен.

Ниневия, услышь! Я – пророк, я – посланник Бога.

 

Я алкал справедливости. Бог искал оправданий,

И оделся город во вретище покаянно. 

Бог судил милосердно, а я всё ждал воздаянья,

Уходя на восток, от несчастья шатаясь пьяно.

 

Миновали кромешные сотни лихих столетий,

И в державах иных совершенно иные люди

Поднимают на щит справедливость – отцы и дети,

И родня, и соседи сурово друг друга судят.

 

Между ними кордонным рвом пролегла речушка,

Сотни лет неспешно текущая сонным лугом.

«Ты зачем сожгла наш дощатый мостик, дочушка?»

«Вы злодеи, папа. Теперь не видать вам внуков».

 

Их вражда разделяет бессмысленно и нелепо.

Их пространство и время сжимают неумолимо.

Но ценою креста над Голгофой дарует небо

Очерствевшим – любовь, милосердие – справедливым.

 

Шесть Дней Творения

Бытие 1:1-5

Разливается свет там, где месяц ходил дозором.

После сумерек теплое утро разводит шторы.

 

Просыпаешься – в боли, в радости и в надежде.

Всё вокруг не такое нынче, как было прежде.

 

В серо-бежевом небе круги нарезает птица.

Всё меняется, Господи. Что-то должно случиться.

 

Всё вершится иначе, Боже мой, я не буду

Задавать вопросы – к добру ли нам или к худу.

 

Если пылью лежал на пути – унесет потоком,

Только солнце блеснет в потоке янтарным оком.

 

А быть может, подхватит, закружит, взметнёт, подкинет

И корабликом лёгким вынесет по стремнине.

 

Если с пристанью ветхой расстаться пора — расстанусь.

Я берусь за вёсла. Ты поднимаешь парус.

 

И был вечер, и было утро: день один.

 

Бытие 1:6-8

Утлая лодка килем цепляет отмели,

Ветер растёт, гонит на глубину.

Волны вскипели, лодку над мелью подняли.

Вскинулся свет, тени пошли ко дну.

 

Вспенился страх, но нет ничего безумнее,

Чем, испугавшись солнца, метнуться прочь.

Там, за спиной, в мареве давних сумерек,

Смутные сны, в них — пустота и ночь.

 

Так начиналось небо, Тобой помыслено,

Так возносилась твердь посредине вод.

Здесь, над водой, на золотистой пристани,

Нас маяком будет встречать восход.

 

И был вечер, и было утро: день второй.

 

Бытие 1:9-13

Вот кисеёй воздушной соткался живой эфир.

Сыном Твоим вхожу я в чистый и юный мир.

 

Ты освети меня, солнце, трисветлая голова!

Ты научи меня, Слове, самым простым словам,

 

Чтобы схлынули воды, земную твердь оголя,

Чтобы мягка под моими ногами была земля,

 

Чтобы морщинами пашня легла на её челе,

Чтобы семя ростком просыпалось в моей земле.

 

Чтобы стебли травы выше пояса поднялись,

Чтобы кроны деревьев рвались и рвались ввысь.

 

Чтобы по листьям сочилась влага иных высот,

Чтобы на хрупкой ветке зрел, наливаясь, плод.

 

И был вечер, и было утро: день третий.

 

Бытие 1:14-19

Стеклодув выдувает светлый хрустальный шар,

Наполняется шар дыханьем Его огня.

И небесная твердь замирает, едва дыша,

Озарясь впервые восходом земного дня.

 

Стеклодув выдувает желтый фонарь луны,

И восходит луна над холмами, где сонный лес,

Чтобы стали бока холмов в темноте видны,

Истонченные зыбким светом ночных небес.

 

Так, по воле Творца, на изломах ночной парчи,

От небес, познавших огненную купель,

Потянулись нежно юных светил лучи,

И соткали земного времени колыбель.

 

Будут лунные месяцы, солнечные часы,

Пробуждение в небе и в водах живой души.

Сплетена и подвешена, в каплях ночной росы,

Колыбель, в которой завтра родится жизнь.

 

И был вечер, и было утро: день четвертый.

 

Бытие 1:20-23

Без Тебя, я – пейзаж, нарисованный на стекле:

Неподвижно желтеют у кромки воды пески,

Зеленеет волна, но не ходит в прохладной мгле

Серебристо-серый косяк молодой трески,

 

Не кружатся чайки, на скалах молчит базар.

Не сидят на гнёздах и некому гомонить.

На воде не видно пёстрых гагачьих пар,

И не прячет птенцов в щелях голубой гранит.

 

Разреши мне узнать глубины глазами рыб,

Разреши опереться на воздух крылом орла.

Без Тебя бы пейзаж, как заброшенный мир, погиб,

Осыпаясь осколками крашеного стекла,

 

Что казалось пустыми просторами до поры.

Но Ты молвил: да будет. И небо над головой,

И светила, и воды, и корни, и вязь коры,

Освятились возжжением искры — души живой.

 

И был вечер, и было утро: день пятый.

 

Бытие 1:24-31

В мир явился, и мир мне рад – колыбель под шатром небес.

Мне в наследство достался сад, полный добрых, живых чудес:

Где-то здесь – огнегривый лев, слышишь — крылья орла звенят…

Эти корни Твоих дерев проросли глубоко в меня.

 

Сухостой обратится в свет в языках неземных костров.

Там, во мне – миллиарды лет, миллионы Твоих миров .

Всё, что волей Твоею есть в этой огненной глубине,

Происходит сейчас и здесь, происходит со мной, во мне.

 

Под лучами нездешних звёзд , между дивных ветвей бреду…

Но однажды мне довелось заблудиться в Твоём саду.

И как будто бы я – не я, и как будто чужая жизнь —

Так тверда подо мной земля… Где ты, жизнь моя? Покажись!

 

Пробуди меня ото сна! Где ты, радость? Да вот же, вот:

Прикорнула, устав, жена, на коленях мурлычет кот.

За окном тарахтит шоссе, воробьи голосят – весна.

Я такой же Адам, как все, нарекающий имена,

 

Властелин и гроза кота, похитителя ветчины.

А в строке моей — маета снегопада среди весны.

И взволнованный, в маете, я хватаюсь за телефон,

Набираю… «Ты где, Отец?»

«Я с тобой», отвечает Он.

 

И был вечер, и было утро: день шестой.

 

День Седьмой

Поэту БЖ (Евгении Бильченко)

Мы упали оттуда, где светлая глубина.

Нас одели в скафандры, чтоб души не повредить.

Мы стремимся домой, но растёт на пути стена,

А мерцающий зов выжигает дыру в груди.

 

Чтоб не слышали уши, мы создали белый шум —

Миллионы ненужных звуков и странных слов.

Мы придумали сеть, чтоб туда поселить свой ум —

В круговерти фальшивых, придуманных им, миров.

 

Это матрица, Нео, старайся её постичь,

Чтоб не стать её частью, испивши её до дна.

Плоть от плоти её, ты её семихвостый бич,

Ты её победитель, ты врач, ведь она больна.

 

Знаешь, Царство — внутри, а снаружи царит она.

Ведь она, замахнувшись, стремится не в бровь а в глаз,

Ведь она нереальна, хоть собрана и сильна,

Ведь она обрекает себя, обрекая нас.

 

И в назначенный Богом, Ему лишь известный срок,

К бесконечности точки рванётся трёхмерный мир.

Но, когда твою душу нагую обнимет Бог,

Обсосёт твои косточки злой сетевой упырь.

 

Закипит, зашипит позади цифровая кровь

Виртуальных побоищ и умственных камасутр,

И последний удар — пусть не в глаз — но заденет бровь…

Ну и пусть — Мы ушли. Мы спаслись. Мы шагнули внутрь.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.