Тексты

Моя Ланочка

Автор: Дарья Шомахова

В детстве очень важно иметь старших друзей. Это повышает статус в глазах сверстников да и самооценку тоже повышает. Старший друг опекает, помогает, подсказывает. Правда, моя старшая подруга не занималась ничем подобным. Я бы даже сказала, она делала все наоборот.

— Лануся, — радостно воскликнула я и, раскинув руки, кинулась я к худой не слишком симпатичной девочке с красным пластиковым ободком в жиденьких волосах. Она брезгливо скривилась и не позволила себя обнять. Именно так выглядела наша традиционная встреча.

Она была старше меня на пять лет и жила с нами на одной лестничной клетке. Давным-давно, еще до моего рождения, когда бабушка получила нашу квартиру (кооперативную и вполне выстраданную), мама этой девочки оказалась нашей соседкой. Жили они с моей мамой и бабушкой душа в душу, совсем как одна большая семья, пока однажды соседка теть Майя не решила завести отдушину в виде мужа (правда-правда, она так его и называла). Завела, а потом заподозрила, что он заглядывается на бабушку. Кто знает, было ли это правдой. Думаю, тогда много кто заглядывался на бабулю, потому что она была очень красива и одевалась прямо-таки экстремально модно для тех глубоко советских времен. В общем, бабуле отдушина была нужна, как зайцу стоп-сигнал (ее же любимая фраза, между прочим), но общение с теть Майей как-то сошло на нет. Вроде бы они даже перестали здороваться на какое-то время. Наверное, это было сложно и неправильно, но так продолжалось, пока мне не исполнилось года четыре. К этому моменту отдушина благополучно исчезла – завела себе другую семью. Но у теть Майи осталось то единственное, ради чего, кажется, этот брак и затевался – дочь Лана. Ребенком она была поздним и потому обожаемым до потери не только пульса, но и, порой, рассудка.

Лана казалась мне самой красивой, доброй и умной. Оглядываясь назад, я понимаю, что очень ошибалась, и не понимаю, как не осознала этого еще тогда.

Лана была в нашем дворе непререкаемым авторитетом. Но начать, наверное, надо не с этого. В общем-то, я вполне чудесно жила без нее – у меня была подруга Джамиля и друг Сережа. С их мамами дружила моя мама. Джамиля была крошечной кучерявой девчушкой с черными глазами-бусинами, которая могла запугать своим односложным, но очень суровым, «Дам!!!» даже самого вредного и задиристого мальчика во дворе – рыжего Женьку. Ее мама, тетя Луиза, была моим кумиром – она знала много разных новых слов, которые на проверку, конечно, оказывались плохими. А новые слова уже тогда вызывали во мне бурю положительных эмоций, так что я не могла не любить эту шумную и, пожалуй, грубоватую, но добрую женщину. А Сережа и вовсе заменял мне целую армию подружек, потому что с ним мы могли смотреть фильмы про каратистов, а с девчонками – нет. За это я почти презирала все девчачье племя.

Одним словом, я вполне справлялась со своей жизнью первые несколько лет, пока, возвращаясь с одной из прогулок, мы не зашли зачем-то к соседке. Я была у них впервые. До сих пор помню, как меня потрясли обои в прихожей – имитация темно-серой каменной кладки с подсвечниками. Как будто ты попал в самый настоящий замок. Подробностей этого похода в гости я не помню, но помню, что была в полном восторге от всего под ряд.

Через некоторое время мамин крестный – дядь Володя – посадил в свой старинный уазик-бобик меня и целую ораву соседских ребятишек и повез нас всех на курортное озеро, замерзшее и засыпанное снегом. Там мы бегали, катались, вывалялись в снегу с ног до головы и вроде бы сдружились насмерть. С тех пор Лана в моей жизни закрепилась очень прочно.

У нас была традиция – завтракать всем вместе. Мы приходили к теть Майе с сыром, маслом, сахарницей, иногда с кашей в алюминиевой кастрюльке. В общем, собирали утренний стол вскладчину, а потом ели, болтали, смеялись. В дни каникул или в выходные мы могли просидеть так до самого полудня и потом плавно перетечь в нашу квартиру, чтобы начать обедать. Иногда это было утомительно, но чаще – весело.

Теть Майя никогда не понимала значения слова «спешить». Однажды мама отправилась провожать меня в школу, а соседка застала нас выходящими из квартиры и пригласила пообедать. Мы отказались, сославшись на то, что я могу опоздать на урок. Она не разговаривала с нами чуть ли не неделю. Это еще одна основная черта ее характера – обидчивость, переходящая в манию. «Обижаться ей, как с горы катиться», — с досадой говорила бабуля.

Легче всего ее было обидеть плохим отношением к дочери («Обидели мою Ланочку»). Ну, или даже вероятностью такого отношения. То есть, чтобы обидеться, ей было достаточно предположить, что кто-то не любит Лану. Благо, меня в этом заподозрить было невозможно. Она видела, что я практически таю от восторга при виде Ланы, потому называла меня исключительно Дашуткой, Дашенькой или, заговариваясь, доченькой. Последнее весьма раздражало ее настоящую дочь.

Возможно, виной всему было мое слепое и слишком явно выражаемое обожание. Возможно, оно надоедало Лане, но факт остается фактом, она ломала или прятала моих кукол, она выменяла все мои новые резиновые мячи на свои старые полусдутые. Да так, что я еще и была уверена, что осталась в выигрыше. А потом самый лучший из своих мячей, за который я отдала ей три своих любимых, она забрала у меня и спрятала. Мяч был то ли грязно-розовый, то ли грязно-сиреневый с пупырышками и выпуклыми темно-синими буквами алфавита. Он нравился мне именно этими буквами. Видимо, уже тогда во мне поднимал голову филолог.

Когда мяч пропал, я была убита горем. Я даже предположить не могла, что это бесподобная и самая лучшая на свете Лана его у меня отобрала. Но потом какая-то добрая душа меня просветила. Я не поверила и спросила у нее сама. Конечно, Лана все отрицала, а через пару дней мяч, грязный и проколотый, нашелся в высоких кустах под фонарем. К слову, все выменянные у меня мячи она складывала в своем подвале и не играла ими, потому что знала, что в случае чего получит нагоняй за то, что обхитрила меня, не только от моей, но и от своей мамы. Много лет спустя, когда мы с бабушкой и теть Майей разбирали какие-то коробки в своих подвалах, которые, естественно, тоже были соседями, эти мячи обнаружились черными от пыли и плесени.

О том, что Деда Мороза не существует, мне сообщила Лана. И о том, что мы все когда-нибудь умрем, тоже она. Не открытым текстом, но подталкивала меня к этому открытию она основательно. Например, она подкинула мне мысль, что можно убить себя.

Была у Ланы двоюродная сестра Катя – девочка умная и добрая, но, на свою беду, очень полная. Для нас совсем еще зеленых это не имело ни малейшего значения. Лично мне было достаточно того, что к ней можно было ходить в гости в самый настоящий частный дом. А там времянка и еще какая-то постройка, которую я очень плохо помню, но у которой был второй этаж без стен, но с кучей растительности. Там можно было наткнуться на испачканные мазутом цепи от велосипедов и на многие другие почти волшебные вещи. Для Ланы же весовая категория сестры была очень важна, ведь на ее фоне так легко казаться маленькой и красивой.

Однажды Лана с Катей рассказали мне, что в каком-то городе Мурманске, который в далекой Сибири, несколько детей покончили с собой. Лана утверждала, что это очень круто. Я не понимала, что в этом крутого, но на всякий случай соглашалась. В итоге из чьей-то головы произросла гениальная идея – в три часа ночи взять на кухне нож и воткнуть себе в живот. Каждая из нас должна была сделать это у себя дома, потому что ночевать в одном месте у нас, конечно, никак бы не получилось. К делу я отнеслась со всей серьезностью, но до трех часов я сидеть не собиралась, потому пошла на темную кухню в девять, залезла в ящик со столовыми приборами, нашла нож. Помню, я долго и внимательно его рассматривала. Ручка у него была цвета какао с молоком. Он кстати жив и по сей день. В общем, цвет ручки и тот факт, что кончик у ножа был скругленный, навели меня на мысль, что толку от него не будет. К счастью, в этот момент я на что-то отвлеклась и ушла с кухни совершенно живая и без всяких ножей в животе. Естественно, мои предполагаемые соучастницы на следующий день оказались не менее живыми.

В другой раз мы ели ириски, которых в доме почему-то была тьма-тьмущая. На тысячной ириске Лана объявила мне, что я только что съела конфету вместе с бумажкой и теперь непременно умру. Рот мой к тому времени был настолько засахарен, что я вполне могла сжевать хоть бы даже страницу из книги и не понять, что это, потому я поверила и очень испугалась. Несколько дней я обреченно ждала смерти, тенью бродила по дому и не просилась погулять на улице, хотя был разгар лета. Мама заподозрила неладное, но я отказывалась рассказать, что случилось. Потом я решилась спросить, умирают ли люди, если съели бумажку. Когда я получила отрицательный ответ, то успокоилась. Но лишь на долю секунды. Следующая моя мысль была примерно такого содержания: «Ну ладно, сейчас я не умерла, но когда-нибудь это все равно случится». Этим фактом меня придавило еще на несколько дней.

Иногда мы читали книги наперегонки. Уже тогда я читала очень быстро и все время опережала Лану. Ее это совершенно не устраивало, и она все время мешала мне, однажды даже спрятала книгу. Когда родители делали ей замечание, подчеркивая, что я еще маленькая, она отмахивалась со словами: «Да, маленькая? Вон как она разговаривает».

Как-то вечером я ну очень не хотела заходить, потому что мы собрались все вместе на кораблике, стоящем на границе нашего двора с соседним, и я рассказывала что-то очень увлекательное. Лане же поручили привести меня домой. Я сопротивлялась, а она схватила меня за руку и в буквальном смысле потащила. Я споткнулась об одну из арматурин, из которых был сварен наш кораблик, и едва не упала. «Ну и что ты потащила меня, как дуру?» — возмутилась я. Она промолчала. Но дома разразилась буря. Лана заявила родителям, будто я сказала, что она потащила меня сдуру. Я не слишком хорошо разбиралась в тонкостях словарных значений, потому ничего не отрицала, а просто сидела молча и надувшись. В итоге я получила наказание в виде домашнего ареста. Много позже я рассказала маме, как все было на самом деле, и она очень удивилась, что я не сделала этого сразу.

Со временем мое отношение к Лане, конечно же, изменилось. Я стала обижаться все сильнее и сильнее. А однажды она влезла в мою ссору с другой девочкой из нашего двора, вступилась за нее, и весь двор объявил мне бойкот. Это было тяжело. Ровно до того момента, пока я не вспомнила о знакомых девочках из соседних дворов. Были среди них и ланины одноклассницы, которые с удовольствием копались со мной в кучах осенних листьев и рассказывали, как сложно учиться в старших классах. Потом вдруг мы помирились с девочкой, из-за которой все началось, и она стала гулять со мной в тайне от всех. Еще я, как и всегда, играла с соседскими мальчишками и получила почетное звание «Баба-трансформер». В это время как раз был популярен мультфильм о трансформерах. Они даже брали меня печь картошку в углях. У девочек это никогда не получалось, потому что они норовили насадить картофелину на палку и жарить ее прямо в огне, а тут мне выдали самую настоящую картошку, которую запекли специально для меня!

Некоторое время спустя бойкот отменили, но я еще долго помнила эту подлость. Далеко не первую, но такую обидную. И при первой же следующей ссоре с чувством ей об этом рассказала.

Помню, я кричала, что ей можно все – говорить мне гадости, врать, издеваться надо мной, а я должна только молчать. В ответ она лишь смеялась и говорила «Да, так и есть!». И тогда я, очевидно, насмотревшись каких-то голивудских фильмов, решила, что она теперь мой враг и умерла для меня. Мысль была революционной, и мне страшно хотелось высказать ее при ком-нибудь вслух.

Итак, я вальяжно прогуливалась в саду за нашей многоэтажкой и наткнулась на одну из дворовых приятельниц. Она, как и все остальные, со мной не дружила из-за ссоры с Ланой, но решила все же поговорить. Я, очевидно, также насмотревшись каких-то фильмов, жевала травинку, а сказав, что Ланы для меня не просто нет, она для меня умерла, я очень картинно и небрежно бросила травинку на кучу каких-то листьев возле забора. Этот мой жест вкупе с киношной фразой вылились для меня в настоящую войну. Меня травили. Меня обвиняли в том, что я по всему району накопала ланиных могилок и ношу на них цветочки, хожу домой, чтобы якобы попить воды, а сама приношу эту воду за щекой и поливаю ей цветы. Мне соорудили могилу-цветник – дружно всем двором. Мне не давали играть самой по себе, кого-нибудь обязательно отряжали следить за мной и ломать все, что бы я ни начала складывать или строить из камешков, веточек или любого другого подручного материала.

Так продолжалось очень долго, пока не вмешались взрослые. Нас помирили, истина восторжествовала. До следующей ссоры. На этот раз из-за тонких кукол. Не знаю, у всех ли было такое разделение и все ли так называли Барби и барбиподобных кукол, но у нас было принято звать их тонкими. Потому что их ноги и руки были много тоньше конечностей советских пупсов, у них были талии и все такое. У меня этого добра было много – дарили по одной за прочитанную толстую книгу или за оконченных на отлично учебный год. И вот в один прекрасный день, когда мы вышли посидеть на лужайке с покрывалами, куклами, кукольной одеждой и вязанием, которому мы все хором пытались научиться, мы что-то не поделили. Толком не помню, что именно, но войны не случилось. Видимо, я просто это переросла. Я почти перестала общаться с Ланой, через какое-то время сдружилась с несколькими одноклассницами, мне стали разрешать ходить в их дворы, и за счет этого я быстро стала гораздо более авторитетна, чем та же Лана. Еще чуть позже побила девочку из соседнего дома просто потому, что мне того захотелось, а она попала под руку, и меня стали побаиваться.

А потом я попала на теннис. И вот там уже никакие Ланы мне не были нужны. В моей жизни появился тренер, поездки в горы и самое настоящее горно-теннисное братство, люди, которые и по сей день присутствуют в моей жизни. Какое-то время спустя Лана попыталась пойти на теннис вместе со мной, но она там не прижилась. Кажется, это очень логично и объяснимо. Еще позже я сменила школу и совсем перестала проводить время с друзьями и приятелями детства. Лишь в старших классах, когда Лана уже уехала учиться в Москву, а в нашем подъезде появилась девочка Кира из Московской области, живущая у бабушки и учащаяся в соседнем с нашим домом лицее, я на некоторое время вернулась во двор.

Когда я уже стала студенткой, Лана привезла к матери свою дочь. Девочка привязалась ко мне сразу, а мне вот на нее было плевать. Она раздражала меня своей шумностью и излишним любопытством. Я видела в этом некую кармическую справедливость, но совесть не позволяла издеваться над невинным ребенком. Все решилось само собой: когда я готовилась к сессии, мать была занята очередным срочным заказом, а бабуля отходила после операции, ребенка попытались подсунуть нам, чтобы мы за ним присмотрели. Мы отказались, потому что возможности действительно не было. И если из-за Ланы теть Майя обижалась просто очень, то тут она обиделась смертельно. Она на несколько лет вычеркнула нас из списков своих знакомых и в следующие приезды стала пугать внучку моей бабушкой, как детей пугают Бабой-Ягой. Я случайно услышала это, когда поднималась по лестнице домой. Они шли впереди и не слышали моих шагов. Девочка начала скрестись в нашу двери и лопотать «Дада, Дада», так она называла меня. На это ей ответили, что тут живет злая баба Юля, и она обязательно съест маленькую девочку, которая стучит ей в дверь.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.