Линли (портрет из ненаписанной повести)

Автор: Алексей Демидов

Она лежала на спине на угловатых и острых придорожных камнях, в широко распахнутых ее глазах больше не было света. Где-то вдалеке, в предутреннем весеннем мареве терялся дребезжащий гул одинокой машины. Все равно. Она пыталась обнять кого-то, раскинув в стороны тонкие изящные руки, но никого не было. Только дух взрыхленной черной, дымящейся земли, грибной и пряный носился над автострадой.  Нерешительный ветер гладил растрепанные волосы. И прохладной струйкой стекало по виску липкое и влажное. Хмель исчез, и небо было массивным куском хрусталя, нанизанного на острые пики деревьев. В нем дрожали фосфорные тоскливые звезды и заляпанной лампочкой светила луна. Если вытянуть руку, то можно коснуться холодной и гладкой поверхности небосвода. Коснуться и разбить, и может быть, там, за тяжелым блестящим стеклом отыщется нечто.

Крохотный жучок выполз из-под уткнувшейся личиком в грязь куклы, вскарабкался на руку Линли, почувствовал тепло и замер, вбирая его в себя. Оно таяло, ускользало багровым ручейком из тела и растворялось в холоде едва розовеющего над полями рассвета.

Вокруг тишина, такая же, как небо, прозрачная и тяжелая. С небосвода сорвался скелетик истлевшего дубового листка, сплетенный из легкого кружева жилок. Утонул в тишине. У самого дна его подхватил ветер и уронил на застывшее лицо девушки. Лунный свет, взглянувший сквозь  ажурную решетку листка, расчертил бледную кожу Линли магическими узорами.

 

Это так знакомо – свет, манящий далекий свет за решеткой. Электрический ли, солнечный ли, осторожный или упрямый – всегда черные прутья отделяли ее от света. И через них не пробиться. Впервые они выросли перед ней в школе. Восемь лет учебы обратились в прутья, ребристые арматурные прутья на окнах, выкрашенные линялой голубой краской, прутья, за которыми осталось ее исчезнувшее внезапно детство.

— Для вашей безопасности! Мы заботимся о вас! – непрестанно гомонили учителя. Все эти тетки — обрюзгшие и высохшие, с бегающими острыми злыми глазками или с прозрачными белесыми рыбьими буркалами, всегда, всегда твердили одно и то же. Им нравилось пугать, пугать собравшихся в классе растерянных малышей машинами и наркотиками, убийцами и болезнями. И видя страх во вдруг растерявших наивность глазах, они добавляли, торжествуя:

— Ради вашей безопасности!

Только Линли не боялась. Она наблюдала из своего заколоченного коваными гвоздями окошка за суетящимися на узкой улочке полицейскими, выискивающими в грязи кровавые пятна. Слушала неразборчивые, но захватывающие обсуждения пьяниц в крохотном скверике у подъезда под скрюченным старым платаном. Болтала с лысым одноглазым соседом, пытаясь прочесть расплывшиеся татуировки на его мускулистых руках. И не боялась.  В школе рассказывали сказки. Страшные, злые сказки о каком-то другом, жестоком и опасном мире. В этом мире жили учителя и воспитатели. Жили приходящие порой к ним на урок офицеры в отглаженной и накрахмаленной синей форме, остро пахнущие несуществующими цветами. Жили дикторы из гулко галдящего на кухне телевизора.  

— Ведь мы уже не поверим в черного рыцаря или банду разбойников, — думала Линли, забравшись вечером под одеяло. Бриз приносил к окну шум портовых улочек и Линли засыпала.

Только другой мир был рядом.  Первый раз она взглянула в него, вонзив отточенный карандаш в дряблую пухлую руку учителя. Руку, гладящую ее по колену. Ей было двенадцать. И она поняла, что страшны вовсе не жестокие убийцы в желтых плащах с пожарными топорами, а те, кто тщательно и умело прятался за синими, зелеными, черными решеткам.  Учителя, старшеклассники и сверстники – они были страшнее. И их не победить. Ведь это они – коварные и жестокие, заботятся о ней, запирая на замок, чтобы она, Линли, никуда не могла сбежать, спрятаться, исчезнуть. В этот день, разбив цветастую свинью-копилку, Линли купила нож.

Так началась война. Поначалу Линли страшилась открытых боев; и мечтала, уткнувшись в жесткую подушку, о том, как до утра от жуткой школы останутся лишь дымящиеся развалины. Мечты не сбывались. За удар карандашом Линли отвели к директору. Она еще надеялась рассказать, объяснить, довериться. Но похожая на недовольную козу старуха не дала ей сказать ни слова. И в этот вечер Линли не плакала.

На следующий день она покрасила волосы в синий. Им, обитателям зарешеченного злого мира, это не понравилось. Через неделю она пришла в проклепанной косухе и с красным ирокезом. Им не понравилось кольцо в ухе – их стало пять, и еще два в губе. Не понравились рваные джинсы – она сменила их на мини-юбку и армейские ботинки. Им не нравилось, как она разговаривает – Линли отвечала  исключительно витиеватым портовым матом. Она побывала  у  психолога с усталым грустным взглядом, в душном, похожем на рыбный рынок полицейском участке, в белой, пропахшей тоской и пенициллином клинике. И везде, везде ей говорили о безопасности.  И везде она видела решетки на окнах, решетки, которые никому не дадут понять ее.

Но была еще одна решетка, кованная, легкая, ажурная, как дубовый листок – на витрине магазина игрушек. Она приходила к ней, гладила поржавевший металл и смотрела на ровные ряды нарядных счастливых кукол. Ждала, пока разойдутся продавцы, запрет  входную дверь седой длинноволосый старик, перевернув табличку «Открыто», медленно погаснет свет и только одна лампа останется в витрине. И Линли, не оборачиваясь, уходила домой.

 

Потускнели, растаяли в небе звезды и села за чахлый лесок луна. Лучи восходящего солнца пронзили кроны, окрасили в желтый прутики-побеги; побежали по прошлогодним, сопревшим листьям; по высохшей пожухлой траве, по придорожному мусору. Пока не наткнулись на девушку. Жучок, семеня лапками, переполз поближе к упавшему на ее холодную руку солнечному зайчику. Сбросил ветер кружево листка…

Линли зажмурилась от неожиданно вспыхнувшего света. Снова открыла глаза – по небу крались курчавые легкие облака, похожие то ли на стриженных холеных пуделей, то ли на клочья сахарной ваты. Пахло пыльным асфальтом, набухающими восковыми почками, согреваемой солнцем корой.

— Где я? — задумалась Линли.

И вспомнила. Вспомнила  щелчок замка и открывшуюся дверь с прорезанной накрест обивкой. Вспомнила свист ветра, вдруг превратившийся в оглушительный вой. Вспомнила слившееся в размытую полосу, несущееся под колесами шоссе. Вспомнила ногу в желтом пыльном ботинке. Ударивший по щекам ветер. Пустоту в судорожно хватающих воздух пальцах. Хруст гравия. Шорох листвы. Затихающий вдалеке пьяный визжащий хохот. Темноту. Тишину. Холод.

— Долбанные отморозки, мать их. Угораздило же сесть именно к ним. Суки, — прошипела она сквозь зубы.

Линли попыталась двинуться. Вроде все цело. По крайне мере, не болит. Согнула ногу, вторую. Провела рукой по земле, сгребая в кучку листья, веточки, шляпки желудей, пивные пробки. Повезло?

Надо валить отсюда, из этих чертовых трущоб. Куда угодно. Хоть на край света. Может быть, там… найдется… что-то. Что-то получше остывшего, забытого тела в грязной канаве у шоссе, пронзившего безлюдные поля. Возможно, мест, где ее ждут, больше нет. Но попробовать стоит.

Дыхание еще не прогретой земли чувствовалось сквозь тонкую курточку. Линли оперлась на руку, попыталась сесть. Получилось. Осмотрелась. Вокруг валялись косметика, пачка презервативов, мятные таблетки, кривой ключ от комнаты – все, что было у нее в сумочке.  Банки от колы, обрывки бумаги, сморщенные, острые осколки бутылок. Прошлогодние листья, бурые желуди, клочья изумрудного мха.

И ее кукла. Такая же, как та… Линли осторожно подняла ее. Светлые волосы спутались, фарфоровое личико превратилось в дыру. Линли прижала куклу к груди. Вставать не хотелось, она обняла куклу, укрыла курточкой, и снова опустилась на спину. Облакам на пронзительно голубом небе Линли была не нужна. Белые пудели, не замечая ее, вдруг заспешили, стараясь не глядеть вниз.  Линли хотела умчаться с ними, выбраться из ставшего привычным кошмара,  сломать, пробить бесконечные решетки, за которыми прячутся от самих себя люди.

 

В день шестнадцатилетия ее выгнали из школы. Швырнули на стол документы и отвернулись. Она молча ушла. Воздух на школьном дворе был прозрачен и свеж, Линли вдохнула, представила головокружение, обернулась – в последний раз, и сплюнула на школьное крыльцо. Страшные сказки, похотливые взгляды и непонятная ей, подлая тоскливо-обреченная злость учителей кончилась. Она поселилась в сквоте, с такими же, как она, одинокими, непонятыми, непримиримыми. И все было хорошо.

Линли училась рисовать, бренчать на гитаре неясные, воздушные мелодии, петь. По вечерам ее звонкий голос вплетался в глухие голоса соседей — старые друзья ждали этого момента, а новые, появляющиеся и исчезающие на следующее утро, переставали шептаться, откладывали шуршащие чипсовые пакеты и слушали. Слушали и молчали, пока Линли не уходила в другую комнату хлебнуть ледяного пива из дребезжащего покосившегося холодильника или затянуться ходившим по рукам косячком. Сбивчивые аплодисменты ей не нравились. Она засыпала под утро, устроившись на промятом диване. И не нужно ей было прятаться за  решетками, и страшные истории казались давно позабытыми.

Только старые ее страхи, пузатые свиноглазые чинуши с пухлыми папочками в руках, прячась за спинами полицейских, вернулись.

— Ради вашей безопасности! — хрипели на улице мегафоны.

— Мы спасем вас! – повизгивали надзирательницы соцслужб.

— Мы остановим разврат! – гудели, клокотали за красно-бело желтой тесьмой нечеткие лица в толпе.

Сквот ответил камнями. На следующий день – бутылками. На третий – чадящими кострами «Молотова».  Они продержались неделю, пока не сбежала половина группы, открыв двери полиции в обмен на свободу. Свободы им не досталось. Ей запомнилась только падающая с неба маслянистая гарь и решетки. Решетки, решетки, решетки – на окнах, на дверях, на лампочках, на зеркалах.

Набожная сотрудница отдела опекунства – ее ровесница с безумно-восторженными глазами читала ей, сбиваясь и задыхаясь, по памяти Библию. Линли сломала ей два пальца, разбила бледные тонкие губы, сорвала с шеи уродливое тяжелое распятие, и, добавив напоследок дверью машины по удивленному лицу, исчезла в вечернем, ползущем из порта тумане.

На просоленном пирсе тянуло свежестью, йодом и рыбой, ползали полупрозрачные крабы с вспыхивающими  в лучах прожекторов глазами и волны что-то пытались объяснить. Линли швырнула крест в густую тяжелую мазутную кляксу и поняла, что никому не нужна. Никому нет дела до ее бессмысленной и потерявшейся в лабиринте портового мегаполиса жизни. Если бы услышать банальное «как дела». Но всех вокруг интересовали совсем другие вопросы. «Когда, наконец, снимешь эти свои железки»? «Когда нормально пострижешься»? «Когда будешь выглядеть, как человек»? Вопросы сыпались отовсюду – от пьяных прохожих на улице, нервных продавцов в магазинах, от брезгливо сплевывающих копов, от кого угодно. Линли  не существовало. Но Линли жила. Жила с обреченным злобным упрямством, ни на что уже не надеясь.

Раз в месяц, ночью, на последнем пустом автобусе она приезжала к магазину кукол. Лампочка на витрине потускнела. Линли прижималась лбом к ажурной решетке на витрине и ждала рассвета. Куклы за стеклом были для нее, уже выросшей, были старыми знакомыми, единственными, кто не пугал и не предавал. И она не могла их забыть. Как все забыли ее. Куклы тоже менялись – исчезали в чьих-то цветастых пакетах одни, и приходили из глянцевых белых коробок другие. Смотрели на Линли. У уходили к другим. Только одна из них, затаившаяся в углу знала Линли еще со школы, с того дня, когда она впервые увидела магазин игрушек. Но денег у Линли не было.

Ночь, в которую Линли продала себя первый раз, ей не запомнилась. Остался лишь прокуренный бар, где старый знакомый по сквоту порой угощал ее выпивкой, вспышки огней на танцполе, бормотание музыки. В голове шумело, хотелось или уснуть, или выскочить на улицу, навстречу летевшему с моря бризу, и мчаться, мчаться на берег, прыгнуть в ласково толкающие волны. И раствориться в них, не дождавшись рассвета. Если бы…  Линли сидела в тяжелом потно-пивном смраде, растягивая подаренный ей стакан выпивки  до утра, пока к ней не подсел он. Кто он, откуда, его лицо, волосы, руки – ничего не вспомнить. Она ушла за ним только ради хриплого голоса, который спросил «Как дела?»,  приятной пустоты в голове, уставшей от монотонных мыслей, и ради его сухих рук,  прикоснувшихся к ее запястьям. Что было потом, как, где —  все сгинуло, потерялось в хмельном болоте, голосе незнакомца, ее шепоте и желании. Проснулась Линли одна, в измятой серой постели дешевого мотеля на окраине города. На тумбочке, придавленные расколотым стаканом, лежали несколько купюр. Линли не сразу поняла, кому это и за что.

Вечером, сжав измятые, засаленные бумажки в потном кулачке, она, озираясь и дрожа, вошла в магазин кукол. Продавщица безразлично вздохнула, когда утыканная пирсами девушка с зелеными волосами в проклепанной косухе и кожаных шортиках протянула ей деньги. Не обратила внимания на дрожащие тонкие пальцы, не оглянулась вслед Линли, когда та выскочила из магазина, крепко-крепко прижав к себе запыленную коробку с той самой, знавшей ее с первого дня, куклой.

Пульс грохотал у Линли в висках, когда она бежала по улицам, не замечая луж от пролившегося недавно ливня, не замечая одиноко бредущих прохожих, не замечая сигналившие машины.

Если бы кукла  ответила  странной девушке, сидящей на теплой набережной… Если бы кукла могла слышать…  Если бы кто-нибудь заговорил с ней в эту ночь…Или просто обнял… Все могло быть по-другому. Но с Линли была только кукла. И коварное, щемящее чувство того, что прошлой ночью она была хоть кому-то нужна.

 

Холод весенней земли все же заставил Линли подняться, и она взгромоздилась на валявшееся рядом старое, наполовину сгоревшее колесо. Воздух недвижим, прозрачен и осязаем. Ей очень хотелось поговорить, пошептаться с кем угодно, но кукла молчала.

— Она умерла? – едва слышно.

Кто-то защекотал по запястью. Она задрала рукав куртки – божья коровка ползла по руке, исчерченной белыми рваными шрамами. Линли хотела было щелкнуть сломавшимся ногтем по крохотному жучку, но вместо этого стряхнула коровку на ладонь и осторожно выдохнула на нее. Букашка прикинулась мертвой, упала на спинку и поджала лапки, но очень скоро, почувствовав ли, что ей ничего не грозит, или просто согревшись, перевернулась на ножки и поползла, смешно шевеля усиками. Линли считала черные точечки на кирпично-красном, сбивалась, начинала снова, и снова сбивалась. Ей вдруг захотелось прочесть внезапно вспомнившееся детское заклинание; она подняла руку и тихо, едва шевеля губами, произнесла: «Божья коровка, полети на небо…». Дочитать не успела, коровка раскрыла прозрачные крылышки и оторвалась от ее пальцев. Девушка смотрела ей вслед, пока крохотная точка не потерялась среди переплетения ветвей.

Если бы сейчас, как эта букашка, сорваться отсюда, из оставшегося где-то города, из потерявшегося в нем страха; сорваться и улететь далеко-далеко. Там нет ничего, там будет только она, рассвет и божьи коровки.

На дороге — тишина. Не слышно знакомого гула, и ни одной машины не пронеслось мимо.

— Но если дорога есть, по ней кто-то должен ездить, – вслух подумала Линли. – Пусть я не умею летать, но уж куда-нибудь подальше уехать у меня точно получится.

Знаков на шоссе не было. И  куда укатили последние ее «дружки», и в какой стороне город – все равно. И пусть болит рассеченная пирсой губа, и пусть холод пробирается под курточку, и пусть кукла умерла — ради свободы без решеток, без страха Линли стерпела бы и не такое.

— Кукла умерла? – где-то на самом краю сознания.

Девушка попыталась встать в полный рост. Потянулась, подождала, пока исчезнет ноющая боль в плече.

— Вроде бы все в порядке, — расслаблено прошептала Линли.

Сделала пару шагов — даже каблуки не сломаны.

— Хорошо – можно идти спокойно. Знать бы куда?

Линли осторожно, не веря еще в свои силы, подошла к дереву – согретая солнцем коричневатая упругая кора излучала тепло. Она обняла шершавый ствол, прижалась к нему, выпивая, как божья коровка,  солнечный свет, чувствуя, как он выжимает из тела промозглую ночную дрожь. Еще раз огляделась.

Согревшись, Линли подняла куклу, попыталась одернуть задравшееся, растрепанное платье и вдруг выронила ее, вдавила в листву, только бы не видеть зияющей черноты, пронзенной осколками фарфора.

Асфальтовая полоса далеко, в десятке метров. Потом крупные, острые, граненые камни. Откос с жухлой травой. Лесок.

— Неужели лишь разбитая губа? Неужели так повезло?

Линли ощупала лицо, запустила пальцы в волосы  — на виске влага. Лизнула палец, коснулась еще раз – кровь, старая, запекшаяся. Странно, ничего не болит. Линли осторожно пощипала за кожу, потом надавила сильнее. Раны не было.

— Надо посмотреть в зеркало. Девушка огляделась, надеясь найти пудреницу. Не нашла. Приметила какой-то блестящий осколок, подняла его. Отворачивая стекло от солнца, взглянула в него. На  виске — ничего, только пропитались волосы засохшей  кровью. А может, и не кровь это вовсе? Грязь. Мало ли  что тут, под ногами. Нечаянно пустила в глаза солнечный зайчик и улыбнулась.

Ветер вернулся, снова стало зябко, и Линли обняла теплое, пахнущее восковыми почками дерево. Зажмурилась сильно-сильно, пока не побежали перед глазами разноцветные пятна, прикоснулась щекой к коре и услышала легкое-легкое гудение. Что это?  Шумит в ветвях сок? Или машина где-то далеко? А может, это в голове? Открыв глаза, снова прислушалась. Тихо. Тихо, как будто нет никого на свете.

Почти у самого горизонта чертил по бездонно-синему белый след самолет. Крохотный, как божья коровка. Линли следила за ним, пока не исчезла серебристая стрелка, пока свилась змеей белая дорожка, и пока не рассыпалась на множество крохотных облачков. Время неслышно текло, пока не разбежались все небесные пуделя, и пока ослепительно-белое солнце раскинуло лучи от горизонта до горизонта.  Линли снова прильнула к дереву, вслушиваясь. Ей показалось или гул стал сильнее? Наверное, показалось.

— Если хочешь убраться, надо выбираться на дорогу.

 

Линли не считала себя шлюхой. Деньги стали приятным, но совсем не главным в ее внезапно начавшейся новой жизни. Ее манило другое —  клиентам была нужна она. Не ее куртка, не цвет ее волос и не фасон обуви.  И пусть она была для них только куклой, живой куклой  для кратких ночных развлечений, но — она, а не мишура, которую видели на ней остальные.

И школьные  страшилки оказались ложью. Самой большой ложью. Линли не заметила никакой разницы между числом желающих ее прирезать до и после. Случалось, что проституток убивали. Как убивали ее одноклассниц в богатых домах или кривых переулках. Как убивали ее одноклассников в набитых охраной банках и на вечерних тротуарах. За косой взгляд, за неловкое слово, за сигарету. Да и за просто так.

Мораль для Линли канула в мазутной воде порта вместе с уродливым распятием.  Она слишком хорошо знала, что творится за запирающимися ради ее безопасности школьными черными дверями. Слишком много историй слышала о семейной жизни, такой правильной, нужной, совершенной.  Но это было  только на экране, на глянцевых страницах таблоидов, в речах чокнутых уличных проповедников. Реальность была мрачней, злей и обреченней.

 Страшные наркотики оказались всего лишь белым порошком, открывающим люк в бесконечное падение в полную кошмаров пустоту. Кайф мешал Линли забыться, слышать банальные шаблонные фразы, выдыхаемые ей в ухо очередным мужчиной, и притягивал черные, тяжелые сны. И она не подсела.

Её били? Да, били. Привычно уже. Так же, как в школе. Так же, как во дворе. Так же как пьяные копы на улицах. Так же, как трезвые спасители общества. За то, что она не такая. За то, что она молчит. Или говорит. Или смеется. Или плачет. Или просто так, ради развлечения.

Линли научилась читать по лицам, мелькающим в потоке одинаковых дней, иногда возвращающихся, но чаще уходящих навсегда. Только взглянув, она уже знала,  что это за человек, чего хочет, сколько заплатит, уйти ли с ним, или попросить вышвырнуть его вон. Страшны были не бритоголовые быкоподобные бандиты, расписанные наколками. Не прыщавые стеснительные подростки, с заплетающимся от принятого «для смелости» языком. Не настороженно-нервные пузатые отцы почти благополучных семейств. А те самые, заботящиеся о ней спасатели, с узенькими свиными глазками, с блестящей лысиной и запахом дорогого парфюма. Девушки пересказывали неуверенным голосом смутные слухи о том, что их машины иногда останавливаются в их квартале. И люди эти о чем-то долго беседую с хозяином заведения, запираясь на кухне, щупают девочек, выбирают двоих-троих,  ухмыляясь, щедро расплачиваются и уезжают.

— И никто не вернулся, — едва слышно, озираясь, заканчивали эту историю.

В сказки про внезапно свалившегося с луны принца, мешок золота и мраморный особняк никто не верил.

Линли по-прежнему была никому не нужна. К мужчинам ее не тянуло, а подружки, стоило с ними сойтись чуть ближе, оказывались недалекими, вульгарными, алкоголичками, наркоманками, полицейскими осведомителями. Или же просто не в ее вкусе.  И, как и раньше, клиенты оставались единственными, с кем можно было бы перекинуться хоть парой слов…

Кукла, та самая, помнившая ее с детства белокурая принцесска, купленная за первые деньги, потерялась в бесконечных сменах каморок и комнат. Линли не вспоминала ее и не приходила больше к магазину игрушек, не держалась за кованную решетку и не вглядывалась в дрожащий витринный свет.

В день перед тем, как она очнулась на забытом шоссе, незнакомое, вдруг родившееся ощущение позвало ее на другой конец города. Неясное чувство о вдруг проснувшихся за решетками переменах, нечто в коротких сбивчивых ударах сердца, что-то в пыльных, давным-давно нетронутых воспоминаниях. На незнакомой улице, в витрине громадного, сияющего неоном супермаркета она снова  увидела ее. Точно такую же белокурую куклу в белом платьице, улыбнувшуюся ей из картонной коробки. И не смогла удержаться. Она проговорила с ней весь день, задыхаясь от вдруг обвалившихся на нее промчавшихся мимо за прошлые годы, событий, слов и людей. Линли становилось легче. Спокойнее.  И небо казалось нарисованным на куске старых засиженных мухами обоев; город – игрой озорного ребенка с кубиками; люди – куклами. Как она. И как единственная ее подруга.

Почему Линли ошиблась, подсев к ставшей последней для нее пьяной кодле – она так и не поняла…

 

Согнутая ветка упруго выпрямилась, свистнув и зазвенев. Линли ждала, не зная, что же именно должно произойти. И произойдет ли?  Подняла сумочку, побросала в нее разлетевшиеся вокруг вещи. Зеркала так и не нашлось. Она пристроила блестящий осколок в развилку уже зеленеющего деревца, и снова оглядела себя. Черкнула под глазами карандашом, размазала черные следы.  Хмыкнула. Взъерошила волосы, выбирая из них запутавшиеся веточки, листья, соломинки.

— Если сделать вид, что все это именно так и задумано – то пойдет, — оценила Линли дрожащий в осколке результат.

Пришлось повозиться с грязным пятном на виске, упрямо не желающим исчезнуть. Но Линли справилась, одернула коротенькую – ее счастливую – юбочку, расстелила на коленях куртку, стерла с блестящей поверхности сизую придорожную пыль. Подняла щепку, пару раз чиркнула по пошедшим стрелками колготкам – теперь тоже будет так задумано.

Выпрямилась, потянулась, урча, словно кошка. Закинула сумку на плечо, снова заглянула в зеркальный осколок.

— Для старой панкушки, очнувшейся на обочине, неплохо, – кривовато ухмыльнулась.

Сумка мешала, тянула вниз, билась о бедра, цеплялась за поясок. Линли покрутила ее в руках, задумавшись на миг. А потом с громким визгом размахнулась и запустила ее в небо, к ослепительно горящему солнцу, выше верхушек деревьев. В полете сумка открылась, и все посыпалось, запрыгало по веткам, по земле, звеня и сверкая.

— Вот и все. Конец. Ничего больше нет. Только я, – подумала вслух Линли.

На далеком горизонте – сочная, влажная синева. Девушка опять прижалась к дереву. Гул стал сильнее, солиднее и ближе. Это точно машина. Большая. Возможно, дальнобойщик. Ну что ж, не самый плохой вариант.

На душе у Линли было странно светло. Конец. Всему конец. Сейчас. И пусть этот день станет ее последним – она согласна. Она счастлива.

Она оглядела измятые скелетики-кружева дубовых листьев, на которых проснулась утром, на которых смотрела в небо, провожая бегущие облака. На которых что-то все же произошло. Игриво, без злости поддала их сапогом, подхватила руками несколько самых легких, кружащихся на ветру листков, и подбросила их еще выше. Все прошло, все опало, как листья, исчезло, сгнило и рассыпалось.

Кукла? Линли подняла ее – темнота на месте разбившегося фарфорового лица. Бурая сухая капля на виске. Изломанные, грязные волосы. Кукла умерла,  Девушка разгребла пахнувшую пряной прелью и грибами землю. Опустила в ямку куклу. Бледные пухлые ее ручки тянулись к Линли.

— Тебя больше нет, — вздохнула девушка, осторожно опуская на белое платьице первый листок. Пусть все останется здесь. Может быть, там, в лучшем мире, мы и встретимся. Как скоро? Кто знает.

Линли выбежала на дорогу. Ей было радостно и легко, удивительно радостно, как будто вместе с куклой там, под тонким слоем земли остались враги и страхи, решетки и город, люди и голоса. Все, желающие ее спасти. Все, кому она была не нужна.

Линли шла навстречу улыбающемуся ей солнцу, пока в зеркальном зыбком мареве над горячим асфальтом не показался дрожащий автобус. Автобус! Откуда он? И куда? Разницы не было.

Автобус медленно приближался, низко летя над серой полосой трассы. Линли поверила, что автобус – это самый настоящий, старый, ржавый и скрипучий  автобус, а не мираж, не призрак, когда ритмичный гул его мотора стал отчетливо слышен.  Он внезапно встал на самые обычные резиновые колеса.  Девушка закричала, замахала руками, выскочила на дорогу. И меньше всего ее волновало, за кого ее примут. Пискнули тормоза, автобус замер и Линли легко запрыгнула в салон. Ни водитель – болезненного вида мужчина с опасным прищуром глаз, ни два одиноких пассажира – офисная девица с возбужденно-блуждающим взглядом и бледный, тяжело дышащий парень, не обратили на нее внимания.

3 thoughts on “Линли (портрет из ненаписанной повести)

  1. Алексей очень интересный и сильный автор.

  2. Я таки дописал эту повесть, точнее переписал все и перекроил до неузнаваемости, оставив только идею.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.