«Дева с глазами тревожной птицы»

Автор: Наталия Елизарова

Иллюстрации: Жанна Аппаева

***

А ему, наверное, хочется пирогов,
а она сидит на постели-спина строга.
Ей бы в Одессу, в Припять, в Могилев, во Льгов,
ей бы отсюда — нагой — к чертям на рога.
А он говорит ей что-то про сломанный кран и плесневый хлеб,
про работу на выходных, пожилую мать.
А у нее голова светится так, что почти он ослеп.
больно даже дышать, не то что — смотреть,
хочется броситься — погасить, сломать.
И он думает, может, ей завести детей,
ну, или, допустим, хотя бы собак –
пару шпицев, и с ними в утренний парк
выходить гулять, и, как у нормальных пар,
к вечеру будет более общих тем.
А она вдруг ложится набок, сворачивается в узел тугой,
и лопатки корчатся, и волосы заслоняют лицо.
И вдруг спрашивает: «Может, завтра напечь пирогов?»
Зная точно, что ни мужем не быть ему, ни отцом.

* * *

Не доехав в Печоры и до Соловков,
не стяжав чужой и лихой судьбы,
гладишь ветер ладонью — он был таков,
а вокруг ристалище — общий быт.
И покуда ближний, подняв копье,
все окрест глазеет, куда вонзить,
ты тревожный воздух глотками пьешь
между сменой лютых постылых зим.
Это-Русь, это — светлое место, где
между тьмою и сумраком – узкий лаз,
где и ветер воет в трубе – к беде,
где так яростен свет для глаз.
Где усталость – не повод «не быть в строю»,
где о счастье: «слышали, где-то есть»,
равноценно, что плюшевый кот — баюн
вдруг заглянет на кухню, попросит есть.
Где и правым, и левым — одна стезя,
от дебатов выспренных проку нет,
где не любят прямо смотреть в глаза
и прокурена тень тенет.
Отчего же на старом, кривом мосту
каждый раз замедляешь свои дела?
Снизу рельсы, ползущие в пустоту-
в те края, где сажа бела.

* * *

Идол будет разрублен стальным острием топора,
не глазеть, не лупиться бесстыжим глазам ургалана.
Отстругать все чужое, пустое настала пора,
что мертво – ошкурить, чтобы вспыхнули новые раны.
По коросте, по шрамам нежнейшие пальцы скользят,
от щекотки мурашки бегут по бедру под колено.
Ты не можешь назад, нет, не смей отклоняться назад,
превращаться обратно в тупое, немое полено.
Ты скрипишь, как весло? Ты не знаешь, куда тебе плыть?
Но вода-то мудрей и щепу унесет и омоет.
И не надо строгальщиком, краснодеревщиком быть,
чтоб сучок ухватить и судьбу просчитать за обоих.
Валит слабость в коленях, жестока телесная хиль,
и не дуб, и не бальза, а только щепа и заноза.
Подожди, осмотрись, пережди этот внутренний штиль.
Идол будет разрублен, сожжем его, если не поздно.

* * *

В доме на набережной очень светло,
в доме на набережной пекут пироги, накрывают стол,
«Катенька, помоги достать посуду, вилки, ложки, ножи!
Салфетки на стол положи!»
В доме на набережной птицы чирикают и свистят,
в доме на набережной поздно ложатся, а утром спят,
Медленное пробуждение, кофе, халат с запахом,
в доме запах ириса, иногда-майорана,
когда нервно и странно,
и, кажется, жизнь вытекает в реку, что за окном.
Дышит тревожно дом.
Лоб охлаждается о стекло.
«Знаешь, Катя, любое зло, горе-они проходят…»
Гости в проходе
топчутся, ищут тапочки, что-то галдят.
Оглядываясь назад,
видишь лишь череду елок под Новый год,
меняются лишь игрушки на ней –
больше или меньше огней –
бытия хоровод.

* * *

«Я Марфа-Мария, зовут меня девушкой-птицей…»
З. Коцич
«Да не будет птицы, не парящей в небе»
З. Коцич

Дева с глазами тревожной птицы,
легкая, словно тень,
трубчатых ее костей
невесомость неслышная.
Тише! Тише! Она
в вечное влюблена,
в ясное, недостижимое…
Мята и жимолость
светло цветут —
синильга и ленита,
успокоенье разлито в воздухе…
Истина-только услышь!
Зримое-только смотри!
Видимо изнутри
внешне неочевидное,
взглядом неуловимое,
смотришь в себя и молчишь…
Коли чиста слеза
в струях подземных вод,
сможешь-отыщешь вход,
станешь под образа.
Птаху держа в горсти,
молвишь — лети и пой!
Время пришло платить,
время — дано — простить,
голос услышат твой.

* * *

И Дербентскую крепость, и покои Кашипы-короля
истоптала ногами своими, пол-земли исходила,
и банальную фразу «пуста без тебя земля»,
словно птицу на ветку — в строку подсадила.
Омывала ненужное тело в водах семи морей,
ибо руки на что, если им не обвить твою шею.
Мой даргинский друг, мне еще коньяка налей,
на губах вкус меда, в ушах — елей,
все равно я жить без него не умею.
А вокруг холмы и горы, здесь сталь куют,
серебро чернят и делают пистолеты.
Мой короткий, временный мой приют
в это лето.

* * *

В мире разбилось стекло негромко.
Бьется, где хрупко. Рвется, где тонко.
Не запасешься сухой соломкой,
ссадин и синяков –
не сосчитать. Как крутить педали-
помнишь? – думала ты едва ли
о синяках: только б не догнали!
Мажем? Без дураков?
Резво к обрыву вперед слетала,
сочно по спицам трава хлестала,
ветер в лицо, и дыханья мало,
ноги скользят в росе.
Ты на лету привстаешь с сиденья,
и напрягаешь еще колени.
«Вот вам, плететесь там еле-еле!»
Ты одолела всех.
Что же сидишь на полу босая?
Вздрагиваешь, если вдруг басами
гукает радио: будет саммит,
кризис, развал, дефолт.
Страшно тебе? Ни черта не страшно,
а за окном завершают башню,
да, из стекла и бетона башню —
яркую, словно торт.
Ну и не плачь! Стеклодув-приятель
вдруг завернет в переулок кстати,
вылепит, выдует сей квадратик-
будет тебе стекло.
Встань и иди, да попутный ветер!
Солнце слепит, а не то что светит.
Не забывай, что живешь на свете,
ждет тебя новый склон!

* * *

Мазурский зверь – он дышит под водой,
на дно ложится, и еще бедой
не веет, в камышах шершавый шепот.
Мелькают в водной глади облака,
закат кренится озеро лакать,
и тянут сосны иглы – небо штопать.
Но зверь не спит, едва его ноздрей
коснется дух иных живых зверей,
он ринется в движении мгновенном,
Сверкая медно-рдяной чешуей,
взвивая тучи-крылья над землей,
поднимется, и кровь застынет в венах.
Тебе не избежать его когтей,
в колонке ежедневных новостей
появится сенсация, и снова
спокойна гладь озерная, тиха,
и только в песнях, сказах и стихах
останется о чудном звере слово.

* * *

Юле
О, диковинной рыбой в серебряной чешуе
ты ныряешь в озере, балуешься в ручье,
дышишь жабрами, рот открываешь, плещешь хвостом,
думаешь не о том.
Ах ты, рыба дивная, дева-мечта,
красноперкам, жереху не чета.
Не удить тебя, не выловить в роковую сеть,
и царю не съесть.
Предки твои кистеперые, не вышедшие из воды,
затаились, в голубые заплыли льды,
спрятали свои эмалевые бока:
жизнь хрупка — избежать садка.
Полуслепые светящиеся их глаза
режут толщу вод, утягивают назад
в эру девонскую, в погибель для рыбака —
горняя глубока.
Ты – мечтой ихтиолога вернулась из небытия,
миновав уловки, избежав острия
пилькера, джига, яруса и копья,
все одно – ничья.
Так плыви, скользя сквозь радужные струи,
не заглядывая в полыньи, обходя буи,
на пучины дивной галиматьи разевая рот,
все равно – вперед.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.