Деда Миша

Автор: Анастасия Филимонова де Хайме

Вообще-то, был он мне не дедушка, а прадедушка. Но был он такой старенький, что все его так только и называли: Деда Миша.

Жил деда Миша в хате-развалюхе на окраине станицы по-над яром. Ходил с палочкой, пыхтел, кряхтел и громко фыркал. Плохо видел и почти совсем не слышал. Пахло от деда табаком (хотя курить к тому времени он давно уже бросил), солёными огурцами, мочёными яблоками, луком, сыром, деревом, нагретой на солнце пылью и ещё чем-то знакомым, тёплым и лежалым. Уши у него были как у будды (это мы потом уже выяснили) – с длиннющими мясистыми мочками, зубов не было вовсе, а был зато большущий мягкий пористый нос – один-в-один гриб-сморчок. И при этом неожиданно яркие голубые глаза, утопающие в складках резиновой кожи. Причёска у деды Миши была как у одуванчика – сам весь лысый, и только на затылке пушок. Подобно многим своим лысым сотоварищам, дед страсть как любил причёсываться. Встанет, бывало, перед зеркалом и давай свои три волосинки из стороны в сторону зачёсывать, а сам так весь и разулыбается от удовольствия.

Cтаринное зеркало в массивной раме, закопчённое, почерневшее, полопавшееся и растрескавшееся, висело когда-то в барской усадьбе, пока во время гражданской войны вынужденно не поменяло владельца. Было оно дедовой самой большой драгоценностью, единственным его приданным, потому как вообще-то они с прабабкой были голь перекатная.

Вероятно, именно по этой причине в старости деда Миша стал тот ещё Плюшкин: у него ничего не выбрасывалось, так что в хате если споткнуться, обязательно приземлишься на гору рухляди. Повсюду уютный слой мягкой пыли, тёплый свет, пробивающийся сквозь закрытые ставни, стиранные-перестиранные полосатые половички и скрипящие половицы, разнобойная посуда и деревянный пиратский сундук, в котором под слоем соломы спрятаны самые прекрасные сокровища: сломаный ножик, разноцветные пузырьки от лекарств и духов, бабушкина губнушка, золотая пуговица от дедовой шинели, черепки от кувшинчика, порванные бусы, фантики от конфет с золотинкой, беззубый деревянный гребень, фонарик без батарейки и лампочки, пустая банка от сгущёнки, сухари, карточки артисток и мандариновые шкорки, обгрызенные мышами свечи, подшивка журнала «Крокодил», гусиные перья и чернильница, в которой жил паук.

В одном углу часы с кукушкой, а в другом – настоящая русская печь! Которая ещё и дровами топится, ага. На ней пуховая перина, да такая мягкая, что как ляжешь, сразу по самые уши и провалишься. Мы с братом, сестрой и двумя троюродными братьями даже как-то раз все вместе там

разместились, когда взрослые за новым мотороллером в райцентр уехали, а нас на деда Мишу оставили. Лежим себе в тепле, в одеяло укутавшись так, что только носы торчат, кошку с кукушкой слушаем. Мягко, уютно, аж прям у всех пятерых рыльца в пушку.

***

Своих детей у деды Миши не было (на моей прабабушке он женился, когда все четыре бабушки были уже девицами на выданье), зато чужих внуков для деда просто быть не могло. В кармане у него всегда были подтаявшие дешёвые конфеты, печенье и пряники с муравьями и крошками мусора. С незабываемым, ничем не перебиваемым запахом нафталина и Тройного одеколона.

Завидев медленно ползущего в гору деда, орава правнуков, правнучатых племянников, крестников, их знакомых, соседей и прочих сверстников с радостным гиканьем, поднимая босыми пятками песчаную бурю, неслась к нему навстречу. Маленькие пальчики оказывались во всех карманах выцветшего от времени, заскорузлого пиджака, каждая находка сопровождалась оглушительным визгом, а опустошив-таки дедовы припасы, ребята ещё долго мусолили, теребили и тщательно обследовали каждый миллиметр подкладки на предмет чудом сохранившихся сладких крошек.

Дед же от таких проявлений внимания откашливался, доставал платочек, сняв фуражку, степенно промакивал блестящую лысину и незаметно, как он думал, вытирал мокрые глаза. Казаки-разбойники в свою очередь делали вид, что ничего такого они за дедом не заметили, и снисходительно позволяли этим пахучим, складчатым, с выпирающими жилами, негнущимися суставами, траурными ногтями и застарелыми мозолями рукам погладить себя по голове, потрепать за ухом, а то и ущипнуть за пузо. На этом обмен нежностями заканчивался, и банда уносилась по своим каким-то важным и неотложным делам: строить шалаш на дереве или дразнить хромую бабку-Чилапку, – а дед ковылял себе дальше. А ещё, даром что ничего не слышал, он просто обожал, когда ему что-нибудь рассказывали. Анекдоты про чукчу и стихи про Муху-Цокотуху слушал в сотый раз и всякий раз заливисто смеялся.

Один раз взрослые уехали в Киев, а нас подкинули деду на Новый год. Так он нас с утра растолкал, уши синие от холода, а сам от радости аж приплясывает. Выходим все вместе в сад, а там подарочки по веткам развешаны: кукла, паровозик, пряники.

Что бы мы там ни натворили, носы ли поразбивали, деньги ли на хлеб потеряли или в речку в одежде упасть умудрились, у деда всегда было наготове большое тёплое одеяло и чай с чабрецом. А главное, сколько себя помню, он, зная о наших проделках, ни разу ни мамам, ни бабушкам нас не сдал.

Не меньше чем детей, до одури, любил деда Миша животных. Как-то подобрал дед около яра умирающего щенка. Тот был крошечным, не больше месячного котенка. Потом щенок подрос совсем капельку, был очень красив, чувствовалась какая-то породистость. По меркам деревенской жизни, был он существом абсолютно бесполезным – никто его не боялся, а мышей в силу своего происхождения не ловил.

Соседи над этим псом смеялись, а прабабушка Вера вечно бурчала, что еще одного нахлебника кормить надо – во дворе были кошки, пара дворняг, козы (для молока), овечка (чтобы было из чего вязать носки местным и городским внукам). Бабушку поддерживали во дворе все: кошки, потому что могли на нём выместить всю злобу на собачью породу, дворняжки, потому что очень ревновали к нему деда, куры и утки не могли смириться с тем, что он часто забирался к ним в сарай, козы – потому что он внезапно появлялся и прерывал их сонно-жвачную нирвану.

Но больше всех при его виде свирепел петух. При их встрече всегда лилась кровь маленького бедняги. Однажды деда Миша буквально спас пса, еле отбив его у боевой птицы. У щеночка катились крупные слезы из глаз, а дедушка гладил его и приговаривал: «Оееей, оееей, оеей!!!». Щенку настолько врезалось это в память, что скоро дедушка стал выступать с этим номером перед внуками и соседней ребятней. Он начинал причитать «Оееей, oееей!!!», и у щенка градом бежали слезы. А потом мы увидели впервые, как плакал словно маленький, не скрываясь, сам дедa Миша, когда общительный пёсик выскочил на дорогу наперерез колхозной телеге и погиб под копытом лошади.

Задолго до этого (мне года три было, не больше) жила у деды Миши лошадь Машка. Он её напоит-накормит, почистит-погладит любовно очень, возьмёт нас в охапку, посадит кого в седло, кого поперёк, и давай кобылку по кругу водить… А после нам рафинад на ладошку положит для Машки. Я, помню, хоть и понимала, что Машка – лошадь травоядная, но всё равно при виде её громадных зубов ужасно боялась, что она нечаянно пальцы мне сгрызёт. Но сахар она всегда очень аккуратно брала губами, а язык у неё шершавый, мокрый, щекотный. Правда, скоро деду косить траву Машке на сено стало слишком тяжело, и её продали.

***

В станицу дедa Миша перебрался уже в пожилом возрасте, женившись на красивой, как артистка Нонна Мордюкова, но сильно несчастной прабабушке Вере. Чем он занимался до этого события, я точно не знаю, а знаю по бабушкиным рассказам, что родился деда Миша под Харьковом, учился в церковно-приходской школе, воевал, попал в немецкий плен, а потом оказался в ГУЛАГе. Там его не кормили и били. Один раз мальчишки играли в войнушку, а дед грелся на солнышке. Им казалось, он там сидел как пленный, они решили и с ним тоже поиграть. Наставили на него ружбайку и кричат «Хэнде хох!». А дед уже задремать успел. И как же он испугался! Со скамейки скатился, заскулил, в клубок

свернулся, голову закрывает и причитает что-то по-немецки. И жалко его, и стыдно, и страшно, хоть под землю провались совсем.

То ли это лагерь повлиял, то ли такой характер был изначально, но иногда казалось, что с животными ему общаться легче, чем с большинством из людей. Более-менее близко он подпускал к себе очень немногих – свое семейное окружение. И только когда остался совсем одинок, начал тянуться к людям. В магазин ходил каждый день, потому что там всегда была толпа: ждали, когда привезут хлеб, молоко, обсуждали новости.

Он же всегда любил быть в курсе событий, наши тётки-дядьки в один голос вспоминают, что задолго до распада СССР деда Миша предчувствовал какую-то особую катастрофу в жизни великой тогда страны, чем несказанно шокировал деревенских соседей. У него всегда работало радио – сначала доисторический послевоенный репродуктор, он висел над обеденным столом, а потом радиоприемник, и позже – старенький телевизор. И больше всего дед ждал новогоднее обращение советского правительства к народу. Читал его диктор, но самая большая интрига заключалась для деда Миши именно в том, кто подписал это обращение. Хотя годами и даже десятилетиями имя оставалось одним и тем же. Вот интересно, чего он ждал.

Потом и телевизор, и радиоприемник чуть ли не одновременно у деда сломались. Оказалось, что внутрь забрались мыши и погрызли все провода. В хате у него всегда было полно кошек с многочисленным потомством. Некоторые из них даже гадили под кроватью, так что мыть там полы для моей мамы и младших тёток было сущей мукой. Но дед настолько любил кошек, что прощал им эту слабость, кормил как на убой, и им уже не хотелось ловить мышей. Так и не обзавелся дед ни новым телевизором, ни радио.

Говорил деда Миша на суржике – ядреной смеси русского с украинским, очень своеобразной и мелодичной, но, как нам тогда казалось, жутко смешной. И было у него два любимых ругательства. «Бо дай, щоб ты сдохло» – так он обращался к животным, которые его не слушали, ну и к врагам, например, соседям, если те сильно допекали. А еще в сердцах восклицал: «Хай оно все сгорыть!».

Но самое главное в деде Мише то, что был он очень верным. Жену свою Веру Павловну после того, как врачи выписали ее из больницы умирать, продержал на этом свете ещё пять лет своей заботой и титаническими усилиями по уходу за почти неподвижным больным человеком. После её смерти были некоторые бабушки, которые на одинокого деда с домом и хозяйствoм засматриваться и намёки делать стали, но дед в свою очередь делал вид, что никаких таких намёков не понимает, пока его наконец не оставили в покое.

Овдовев, деда Миша тщательно следил за своим здоровьем, был большой любитель читать медицинские справочники, ставить самому себе

диагнозы, чтобы потом ворочаться полночи, с утра пораньше тащиться в больницу, сдавать анализы и делать бесконечные рентгены и узи. «Дееед, а дед, тебе уже органы в кунсткамеру сдавать пора, а ты их всё фотографировать бегаешь!» – стонал утомлённый этой пламенной и безответной любовью к медицине фельдшер Эдичка.

***

А потом случилась самая несправедливая вещь на свете. Деду Мишу убили. Два наркомана в поисках дозы заприметили в магазине, как полуслепой дед выковыривал из кошелька крупную купюру. На самом деле, денег у него было немного, но, разучившись в советском и немецком лагерях доверять людям, дед даже в самую жару сорокаградусную не выходил из дому без комплекта шерстяного белья, на случай, если вернуться не придётся, и все свои небольшие сбережения таскал с собой. Только наркоманы этого не знали. Ночью они забрались к нему в дом в надежде на богатую добычу. Не найдя денег, помимо тех, что уже видели утром в кошельке, эти двое (один из которых приходился бабушке дальним родственником) зверски пытали его. И хату подожгли. Убийц посадили на двадцать лет.

А девяностолетнего Михаила Яковлевича хоронили в закрытом гробу в начале марта на пронизывающем ветру на маленьком сельском кладбище. Бабушки, внуки, правнуки. Колхозники. Станичники. Священик. Вопрос: «Как же так?». Oтвета нет. Мне было одиннадцать, и это была первая смерть. В тот день глава под названием «Детство» для меня закончилась.

One thought on “Деда Миша

  1. Спасибо Вам большое, Анастасия, за такой шанс побывать в своём собственном детстве! Вроде, лук никто рядом не чистит, но мои глаза с трудом разбирают клавиатуру на телефоне, простите. С удовольствием буду ждать следующих произведений.
    С уважением, Умар.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.