Common giant squirrel или немного обо всем

Автор: Наталия Елизарова

– У них совершенно сумасшедшие белки! – с этой фразы я начала свой рассказ о Шри–Ланке.

Когда мне сказали, что белка здесь – священное животное, я порадовалась за милых рыжих зверьков и тут же спросила:

– А белки у вас такие же, как наши?

– Да, – ответили мне. – Точно такие же.

Каково же было мое удивление, когда, приехав в Сигирию и одолев уже несколько каменных лестничных лент, я увидела на дереве над собой странных серо–белых животных размером с большого кота, с мордой крысы и длинным–длинным хвостом, свисающим с ветки вниз.

– А вот и наши белки, – сообщил гид.

Мне они жутко не понравились. Но уделить им много внимания не пришлось, поскольку впереди было двести метров высоты, на которую нужно было подняться, чтобы увидеть останки дворца короля Кашипы. Я боюсь высоты, и путешествие по узким стертым каменным ступеням без перил, далее – по винтовой металлической спирали, и еще дальше – ввысь было для меня порядочным испытанием. С одной стороны, забавно наблюдать, словно откуда–то изнутри или сверху, как слабеют ноги от колена и ниже, как руки сжимают круглый металл перил, а потом отпускают его и еще долго дрожат, но с другой стороны – руки могут подвести и отпустить поручень, а нога – соскользнуть со ступени, и тогда, как говорится, костей не соберешь. Но мне очень хотелось увидеть фрески. Они – внутри зеркальной горы, в галерее. Те, что были внизу, монахи уничтожили, чтобы изображения обнаженных женщин не мешали им медитировать. Наверху фрески сохранились. Считается, что на них изображены наложницы короля Кашипы, и что девушки эти – из разных стран. Вход в королевский дворец охраняют львиные лапы – все, что осталось от огромного животного, которое пугало всяк сюда входящих, отбивало желание иметь злой умысел. Кое–как спускаюсь обратно, даже легче. Местные жители предлагают сувениры – абсолютно ненужные в московской квартире статуэтки и шкатулки. Удираем от погони – торговцем платками и тарелками. Белый человек здесь – вовсе не человек, а кошелек, возможность наживы. С одной стороны, это обидно, с другой – то здесь, то там вырвется у белых емкое слово, обозначающее цвет кожи местного населения.

Мы должны заехать в Канди в Храм зуба Будды. Нуван – наш гид вдохновенно рассказывает жизнь Учителя. Видно, что вера его истинна. Он не пьет, не курит, медитирует. Хотя неясно, что Будде от выпитого им бокала вина или рюмки Арака – местной пальмовой водки. Суть его длинной вдохновенной речи сводится к русской пословице: «Что посеешь, то и пожнешь». Так вот, когда Будда умер и его сожгли, согласно обычаю, а точнее, он сам запалил костер, его останки хотели разворовать неверующие. Но его отец спрятал зуб и передал его ученикам Будды, которые смогли сохранить реликвию. Сейчас зуб Будды хранится в Канди, и открывают его раз в пять лет по праздникам. В этой истории неясно только одно: неужели у Будды был всего один зуб?

Мы вместе со всеми несем лотосы к столу – дань уважения традиции. Говорят, нельзя вдыхать их аромат. Не знала, не удержалась – очень красивые цветы. На выходе ищем свою обувь – в буддийский храм входят босиком.

Вечером выходим на террасу. Сажусь в кресло, поднимаю голову: на потолке две ящерицы. Рядом бегает бурундук, под пальмой прячется черепаха. Сейчас в темноте вылезут маленькие крабики. Мимо проходит пожилой сенегалец в юбке.

– Интересно, носят ли они под этой юбкой трусы? – задает вопрос Люда.

Я не отвечаю. Ром сделал свое дело и мысли мои далеко. Я заметила, что в последнее время я словно отключаюсь и не слышу, что мне говорят другие люди. Словно немое кино. Подруга, обернувшись ко мне, эмоционально жестикулирует, а я, в лучшем случае, слышу лишь последнюю фразу.

– что перец? – выхожу я из тумана.

– говорю, что нужно купить еще красного перца и сходить на массаж.

Да, массаж – идея хорошая. Лежишь на кушетке, постепенно мышцы твои расслабляются под воздействием душистого масла и чутких рук местных красавиц. На голову льется теплое масло. Потом тебя кладут в деревянных «гробик» типа комода из Икеи, только с крышкой. Называется «широдара». Люда говорит, что ненавидит запах этого масла, что оно теперь мерещится ей везде: пахнет одежда, руки, волосы и резинка для волос. Я, смеясь, называла эту процедуру и хачапури, и харакири, пока не запомнила название. Штука славная. Я совершенно не умею расслабляться: ни массаж, ни мануальная терапия не срабатывает. Мой врач обычно говорит: «Конечно, можно не доверять миру, но не до такой степени!». И вот, перейдя через дорогу, я лежу под крутящимся вентилятором, по мне водят горячими мешочками с кориандром, а мышцы доверчиво отзываются. А после обильного полития маслом они совсем сдаются сенегальской девушке с длинной косой и очаровательной снежной улыбкой. Тагальские женщины не так красивы, у них более острые черты лица. Апофеоз процедуры – литье горячего масла на лоб (лить на глаза мы отказались!) – открытие третьего глаза. Не знаю, случится ли сие, но для волос очень полезно. Мыться рекомендуют через три часа. Мы пьем аюрведический чай и выходим на улицу. Там ливень. Теплый цейлонский ливень. Мы идем под дождем, мимо проезжают местные маленькие такси «тук–туки», напоминающие наши скутеры, крытые сзади, но мы идем пешком, напевая: «А мы гуляем, мы такие, ага…А мы хорошие, не злые, ага…когда проснемся, будет вечер, будут вы–ход–ны–е….»

Выходные наши длятся восьмой день, но мне кажется, что мы живем здесь давно. Видели за неделю столько, сколько не увидишь в Москве и за год. А главное – время чувствуешь иначе. Наш гид – Нуван, синегалец и буддист говорит, что нужно медитировать так: «Я спокоен. Я свободен. Я счастлив. Желаю, чтобы мои близкие были спокойны. Желаю. Чтобы мои близкие были свободны. Желаю, чтобы мои близкие были счастливы. Желаю, чтобы мои друзья были спокойны. Желаю, чтобы мои друзья были свободны. Желаю, чтобы мои друзья были счастливы. Желаю, чтобы все люди были спокойны. Желаю, чтобы все люди были свободны. Желаю, чтобы все люди были счастливы».

Мне нравится буддизм. Сразу вспоминается песня Высоцкого: «хорошую религию придумали индусы…»

– А Вы в кого хотите реинкарнироваться? – задаю вопрос гиду.

– Я не хочу, – он начинает обстоятельно объяснять, что не боится смерти, но не хочет возвращаться на землю для новых страданий.

Думаю, не опасно ли садиться с ним в машину. Движение здесь левостороннее – наследство от англичан. Постоянное чувство, что едешь по встречке лоб в лоб. Еще остались здания времен английских колоний. От португальцев – форт. Правда, самый старый разрушен. Часто после старого вырастает новое: больше и красивее, или просто уродливое. А иногда остается пустота. Хемингуэй говорил, что пустоту после плохого заполнить просто, а вот пустоту после хорошего сложнее. То, что было создано древними людьми в свЯзи с некими космическими силами, восстановлению не подлежит, даже, если приложить все супер – новые технологии. 5–D эффекты и так далее – все это лишь детские игрушки по сравнению с Египетскими пирамидами, храмами Ангкор–Ватта или садами Сигирии. Нет, меня вовсе не посещают романтические грезы об инопланетянах. Я в них не верю. Я верю в силу и мудрость древних людей и поражаюсь мелочности нынешних. Поверхностности и примитивности мышления. Тому, что деньги подчинили себе все. Любые ценности: любовь, дружбу, человечность.

Мы плывем на лодке. Нас нагоняет местный житель на странной конструкции, которую они называют катамараном. К узкой вроде бы лодке параллельно крепится что– то вроде бревна. Перпендикулярно идут еще две деревяшки. В руках у человека маленький крокодил, которого он пытается водрузить мне на голову. Я сопротивляюсь. Не потому, что боюсь крокодильчика, просто неприятно прикосновение к голове. Бедняге всего два месяца, думаю, он так и не будет свободно плавать в реке, хотя, быть может, он выдержит миллион фото с туристами, хватанье за спину, зубы и хвост, подрастет, покажет эти самые зубы, и его, наконец, отпустят на волю, заменив более мелким сородичем.

На берегу стоит памятник – память о цунами. Словно четыре волны из пластика – разной высоты, изгибающиеся в разные стороны. Нуван говорит, что тогда, в 2004 году погибли сорок пять тысяч людей.

Мы уже в отеле, я сижу на веранде, смотрю на море.

– А если во время цунами закрыться в туалете, не сразу смоет? – спрашивает Люда.

Я улыбаюсь, оставляя вопрос без ответа.

– Можно на пальму залезть, – говорю чуть позже, окидывая взглядом голый ствол метров двадцать пять высотой слева от меня – ты можешь начать тренироваться.

– Если будет цунами, – снова поднимает малоприятную тему подруга, то родители даже не получат страховку, потому что стихийные бедствия нужно было оплачивать дополнительно.

– Да, – соглашаюсь я, – нужно было доплатить приблизительно полторы тысячи, я тоже пожалела.

– Зато, – Люда достает из пакета бумажные повязки– респираторы, – если будет цунами и мы случайно выживем, то вокруг на жаре будут гнить и вонять трупы, а мы наденем повязки и не будем ощущать вони.

Ее предприимчивость на пару минут лишает меня дара речи. Все это напоминает мне роман Кормака Маккарти, прочитанный недавно. Там отец и сын после катастрофы идут через континент. Еды нет, животных и птиц нет, кругом только пепел и иногда встречаются люди, переставшие быть людьми. Роман о выживании и смысле жизни. Наш гид – буддист в один из дней спросил у Люды, какая у нее цель в жизни. Она не смогла сразу ответить, разозлилась, но ему ничего не сказала, унесла в номер и спустила собак на меня:

– А какая она должна быть, эта цель? Я, может быть, хочу семью, и детей, но такого человека, с кем бы я могла это сделать, нет. Вот ты сидишь и пишешь, какая у тебя цель? Нобелевскую премию получить?

Я метафорически вижу, как у нее из ноздрей и ушей вырывается пламя. У меня сжало желудок как бывает, когда понервничаешь, то есть я невольно подключилась к агрессии. Неприятно.

Я пытаюсь объяснить, что семья – не самоцель, а лишь возможность смотреть вдвоем на какие– то вещи, помогать друг другу, радовать. А творчество – это образ жизни, когда по– другому не можешь. И дело вовсе не в премиях, а в том, что, уезжая в отпуск, обязательно кладешь в сумку чистые листы бумаги и несколько ручек, забывая порой нижнее белье. Это болезнь такая, к счастью, не заразная.

Настроение как–то падает, и водопад за окном уже не приносит такого восторга, как днем. Читаем молча, говорить не о чем. Стемнело. В полудреме слышу, как стакан на балконе передвигается по столу, как при землетрясении: звяк, звяк и …об пол. Отдергиваю занавеску: на балконе резвятся десять обезьян – от мала до велика. Отдаю им остатки кокоса, больше у нас ничего нет. Стараюсь не думать о вчерашней ссоре, о словах гида. Я привыкла жить здесь и сейчас, не сверяясь с гаданиями на десять лет вперед. Допустим, человеку нагадают свадьбу, новую работу, детей, переезд, болезнь, что–то еще. И он будет думать об этом, ждать, тогда как нужно уметь ценить то, что имеешь и стремиться к лучшему. Своим путем. Но какой он – свой? – спросите вы. Полагаю, что свой путь дает человеку радость и гармонию даже, если на нем случаются кусты терновника или обвалы камней. Когда человек с горящими глазами рассказывает о своей работе, о любимом человеке, о детях, пытаясь поделиться радостью, я искренне радуюсь, потому что все меньше вижу людей увлеченных. Как говорят в классе моего сына: «Кто не знает, что такое minecraft, тот лох!». Я – этот лох, который никак не хочет признать повальную компьютеризацию, новые технологии, электронные книги и письма, которые не нужно бережно запечатывать в конверт. Я боюсь новостей и не смотрю их, придерживаясь принципа: плохие новости доходят сами.

Почему же молчит телефон? Уже вечер, а он почему–то не звонит. Мне отчаянно хочется домой, в Москву. Я не люблю ее за суету и высасывание энергии, но именно там сейчас два самых дорогих для меня человека. Почему никак не придумают машину времени? Чтобы вместо десяти часов в самолете шагнуть из номера отеля через зеркало в свою спальню или пусть даже ванную. Ладно, не распускаться, осталось два дня. Странное все–таки существо человек. Когда дома – манят дальние края, как уедет – тоскует. Иногда хочется рвануть на Сахалин или в Ханты–Мансийск, или во Владивосток, – не все ж по заграницам шастать – свое ближе и роднее, – и сидеть где–нибудь на берегу Оби, Лены, Байкала, Японского моря и думать – думать.