Цельсий Ноль

В тексте присутствуют сцены насилия, поэтому слабонервным и впечатлительным просьба отказаться от прочтения. Возрастное ограничение +18 лет. (прим. — Редакция)

Автор: Хамзет Бербеков

Один.

Руки нанизывают живых насекомых на иглы и крепят на огромном полотне. Некоторые еще шевелятся, некоторые уже застыли. Руки очень тщательно и медленно вгоняют иглы в хитиновые панцири. Разноцветные тела похожи на мазки кистью по полотну. Вблизи картинка размыта, но мы отходим подальше и видим перед собой  «Мону Лизу». Насекомая Джоконда. Она улыбается загадочной улыбкой, сложенной из все еще подрагивающих местами тараканов и клопов…

Два.

По зеленой, залитой лучами солнца улице бежит собака. Окружающая ее действительность прекрасна. Из прогретой земли тянутся к небу травы, образующие идеальные газоны перед белоснежными домами, которые стоят строгим рядом вдоль улицы. Собака останавливается, оглядывается и прислушивается, затем, чем-то заинтересовавшись, движется в сторону одного из задних дворов. На заднем дворе лежит человек, его тело изрезано, все вокруг забрызгано кровью. Лоскуты плоти свисают с ног и рук, область гениталий представляет собой красно-черное месиво, пульсирующее густеющей кровью. Это женщина. Собака медленно подходит к телу, останавливается, садится рядом с телом и оглядывается. Раздается вой сирен, уши собаки дергаются, улавливая этот звук. Из двери выходит человек, который стирает с одежды следы крови. Чуткий нюх собаки улавливает запах алкоголя. Он останавливается, о чем-то думает. Подходит к телу и садится. Собака и человек смотрят друг на друга. Раздаются шаги и голоса полицейских. Человек улыбается собаке и достает из-за пазухи пистолет, делает резкое движение в сторону полицейских. Раздаются выстрелы. Пули, попав в затылок мужчины, вылетают из лица, выбивая зубы и вырывая плоть. Собака срывается с места и бежит. Бежит долго. Ее язык, словно инородное тело, насильно всаженное в пасть, болтается огромным розовым придатком. Устав, она останавливается. Вокруг нет никого. Солнце все так же светит, пропитывая собой землю и тело собаки. Она как-то по-человечески вздыхает и ложится на горячий асфальт, закрывает глаза и засыпает…

Три.

Руки в медицинских перчатках перебирают инструменты: скальпели, зажимы, ножницы, иглы. Каждый инструмент надолго задерживается в руках, будто между ними есть неизвестная никому связь, словно они подпитываются друг от друга силой. В сумраке комнаты видно, что человек, перебирающий медицинские инструменты, раздет. Он часто отхлебывает из большего бокала коньяк, который жидким янтарем расползается по стеклу.

Наконец инструменты разложены. Мужчина садится на высокий стул и делает себе несколько уколов в бедро, прикладывает пакеты со льдом, берет скальпель и долго смотрит на блики, которые отбрасывает лезвие. Он улыбается, закрывает глаза и о чем-то думает, его веки дрожат. Убрав с мокрого бедра лед, он стучит по нему двумя пальцами, словно проверяя на прочность. Скальпель входит в плоть и медленно рассекает ее, словно какой-нибудь тропический фрукт. Крови почти нет, только маленькая полоса рубинового цвета в месте входа лезвия. Мужчина, вырезав небольшой кусок, кладет его в чашку из нержавеющей стали, затем долго смотрит на появившееся на бедре темное пятно, на переплетения пульсирующих бедерных мышц, будто осматривает внутренности автомобиля в автомастерской. Кажется, что он доволен результатом. Тем же скальпелем он разрезает небольшой лимон, одну часть выжимает в чашку из нержавеющей стали, другую — в бокал с коньяком, затем берет красно-розовый кусок плоти и разглядывает его, размазывает кровь, смешанную с лимонным соком, по лицу и телу. Затем начинает рвать этот кусок зубами. Тело его неестественно раскачивается. Он закрывает глаза и из уголка рта вытекает тонкая струйка крови. Капля на мгновение застывает на подбородке и падает на грудь.

Четыре.

Перед огромным зданием в центре города собралась разноцветная толпа с транспарантами. Люди двигались по кругу, выкрикивая лозунги и размахивая плакатами. В центре всего этого на своеобразном эшафоте стояло чучело человека, сшитое из старых простыней, набитое соломой, одетое в костюм и сорочку, с галстуком, развевающимся на ветру. Красно-белые полосы растеклись волнами под звездным лоскутком материи галстука. Вместо лица была приклеена фотография: лицо грузного мужчины с обвислыми ушами.

Прохожие шли мимо, изредка бросая взгляды на происходящее. Некоторые замедляли шаг и пытались прочесть надписи на плакатах, затем шли дальше, ныряя обратно в поток равнодушных. Островок демонстрантов, словно настоящий остров в центре реки, омывался водами безразличия и раздражения. За стеклянными дверями здания стояло несколько охранников в белых рубашках. Различные предметы, прикрепленные к их поясам, делали их похожими на сантехников. Один из них часто подносил рацию ко рту и бросал в динамик короткие фразы, улыбался, услышав ответ. От кольца вокруг эшафота отделился невысокий мужчина, совсем молодой, с редкой бородой, он поднимается на помост. В руках у него литровая металлическая фляжка с бензином для зажигалок и стальной прямоугольник «Zippo». Он остановился рядом с чучелом и что-то прокричал. За стеклянными дверями заметна суета, кто-то из охранников бросился к телефону, кто-то закричал в динамик рации. Бородач поднял руку с флягой и, помедлив секунду, вылил содержимое на себя. Едкая жидкость потекла по волосам на лицо, попадая в глаза и вызывая немедленную реакцию. Люди на тротуаре застыли, открыв рты, уставившись на происходящее, плакаты опущены, кольцо остановлено. В глазах паника и непонимание. Человек на эшафоте отбросил жестяную банку и открыл крышку зажигалки. Кто-то из толпы кинулся было его остановить, но его схватили другие. Послышался вой сирены. Красный грузовик, застрял в пробке на перекрестке. Палец провернул шершавое колесо, и зубья высекли искру из кремния. Толпа отступила. Огненная пляска на эшафоте напоминала движения шамана. Оранжевые языки пламени вырывались из тела похожие на змей. Толпа рассыпалась в панике. Послышались выстрелы.

Пять.

Ярко-красные стены кабинки туалета словно вибрируют, пропуская через себя далекие звуки первобытной музыки. Кажется, что находишься внутри кровоточащего организма. Белая кость унитаза похожа на циркулярную зубастую челюсть с отверстием в центре, в котором клокочет слюна неведомого червя. Мерцание люминесцентной лампы смешивается с отдаленным ритмом и вызывает головокружение. Слышится стук каблуков и звук открывающейся двери. В кабинку, растягивая кровавые стены, врывается музыка. Инородное тело проникает в это мерзкий организм, нарушив покой и ритм. Девушка в шубе кислотного цвета и сетчатых колготках с множеством разрывов достает из кармана полиэтиленовый конверт с белым порошком, который в свете кабинки отливает розовым. Она опускает крышку унитаза, затыкая пасть червя, и выкладывает порошок небольшой горкой. Теперь это похоже на алтарь, перед которым припадает паломник с ритуально раскрашенным лицом. Порошок – это перетертые кости древнего бога, и тот, кто его попробует, получит неземную силу. Девушка поднимает голову к потолку. Ее белое от порошка лицо расплывается в улыбке сумасшедшего клоуна. Из носа вытекает маслянистая черно-красная кровь. Она кашляет и изо рта вырывается фонтан черной крови. Ее глаза непонимающе вглядываются в моргающую лампу на потолке. Червь сжимает свое чрево, поглощая тело, отдающее последние толчки судорог этому миру. Где-то в глубине унитаза слышен вой, глухой и отвратительный. Лампа, наконец, гаснет, но стены продолжают мерцать. Тварь засыпает, довольная ужином. Вдалеке скрипит хриплый ритм музыки. Тело в чреве затихло, изредка медленно и мелко вибрируя.

Шесть.

Жаркий летний полдень. Насекомые, пойманные на липкую ленту, шевелят лапками в такт музыке, которая словно желе вываливается из динамика радиоприемника. Сетчатые рты кондиционеров вдыхают жаркий воздух с улицы и распыляют его в огромном помещении супермаркета. Изредка слышен сигнал кассового аппарата. Его пасть вылетает в предвкушении новой бумажки или горсти монет. По рядам прогуливаются ленивые покупатели, они время от времени берут продукты с полок и внимательно читают красочные этикетки. Супермаркет и покупатели словно таинственный механизм – в пазах огромной детали двигаются маленькие шарики, перемещаясь от одной точки к другой, совершая запланированные остановки. Если присмотреться, можно уловить рваный ритм этого прибора. Похоже на головоломку сумасшедшего конструктора, который создал предмет не для того, чтобы им пользовались, а для того чтобы, глядя на него, сходили с ума. Редко происходят сбои, и какая-нибудь деталь выходит из строя. Но не проходит и нескольких секунд, как на место испорченной детали ставят новую, и механизм продолжает свою работу. Перед стендом с садовыми инструментами стоит человек. По его телу прокатываются волны ледяной дрожи. Когда он открывает рот, чтобы вдохнуть горячий воздух, видны зубы, перепачканные кровью. Он высасывает из болезненных десен горькую кровь и сплевывает на пол, долго рассматривая красно-розовую субстанцию на полу. Его взгляд останавливается на ручном триммере для стрижки кустов. Он будто гладит длинную черную ручку триммера влажными глазами, скользит по небольшому топливному бачку желтого цвета, замирая взглядом на серебристом лезвии. Продавец садовых инструментов в фирменной красной рубашке, на которой вышиты различные названия и гербы, лениво смотрит в небольшой черно-белый телевизор, где показывают вертолетную съемку какой-то погони. Словно ковш экскаватора, выгребающего старые кости на закрывающемся кладбище, его рука часто ныряет в промасленный бумажный пакет и достает оттуда палочки жареного картофеля, облитого томатным соусом. Рот перепачкан маслом и томатным соусом. Каннибал с кровавой слюнявой пастью, с удивлением рассматривающий телевизор, как неизвестный для него предмет. Белки его глаз бледно-желтого цвета с прожилками сосудов. Мраморные шарики в оправе черепа. Полицейские машины блокируют беглеца на экране маленького телевизора. Слышны восторженные комментарии ведущего, который иногда появляется в кадре. На его голове наушники с микрофоном. На лице белоснежная улыбка. Он жестикулирует, пытаясь объяснить неискушенному зрителю тонкости полицейской операции. Кадр сменяется и уже где-то внизу под вертолетом десяток полицейских, окружив машину беглеца, сжимаются в кольцо, выставив перед собой пистолеты и ружья. Блокированная машина, словно дикий зверь мечется взад-вперед, пытаясь вырваться из сетей. Видно, как полицейские, размахивая руками, пытаются говорить с человеком в автомобиле. К пульсирующей точке кольца стягивается все больше полицейских автомобилей. Ведущий с белоснежной улыбкой рассказывает зрителям о подобных случаях, в которых полицейские показали свое мастерство и профессионализм. Кадры мелькают, пытаясь показать происходящее со всех возможных сторон. Один из полицейских, подойдя вплотную к машине преступника, останавливается и, заглянув в салон автомобиля, начинает пятиться назад, что-то выкрикивая. Через секунду все на экране вспыхивает. Волна огня растекается от центра к краям, подбрасывая и переворачивая автомобили. Репортер с белоснежной улыбкой выплевывает Oh, my God! Oh, no! Неожиданно на экране появляется заставка кулинарной передачи. Капля томатного соуса, соскользнув с картофелины, падает продавцу садовых инструментов на грудь. Его лоб покрывает испарина, он проводит по нему тыльной стороной ладони и стряхивает капли на пол. Динамик под потолком рассказывает посетителям супермаркета о недельных скидках в отделе оружия и свежего мяса.

Семь.

Разрушенный город. Разрывая сумерки, по пыльной дороге движутся два армейских автомобиля. Свет из прожекторов скользит по бетонным развалинам, вырастающим из земли застывшими волнами. Перед автомобилями идет группа автоматчиков. Кажется, что это не люди, а роботы, с различными приспособлениями на теле. Часто слышен хриплый голос из военной рации, который передает координаты. Издалека вся группа напоминает древнюю рыбу, столетиями живущую на дне океана, Левиафана, пробирающегося сквозь темную толщу воды. Ночь накрывает город внезапно. Темнота душным одеялом окутывает все вокруг, только слышно как покрышки автомобилей крошат известняк на дороге. Даже двигатели затихают в этом мраке, изредка урча бензиновым желудком. Все останавливается. Слышно, как один из пеших падает на землю. Динамик армейской рации кричит в пустоту. Прожектора мечутся в дикой пляске. Раздается хлопок. На мгновение становится так светло, что можно рассмотреть трещинки на разбитых стенах домов, стоящих у дороги. Из оконных впадин брызжет огонь и через секунду один из автомобилей взлетает в воздух, превращаясь в огненный шар. Пули расчерчивают плотность мрака яркими огоньками. Гранаты, попадая на пыльную поверхность дороги, вырывают из нее и разбрасывают в стороны куски плоти. Бой длится несколько минут и затихает так же внезапно, как начался. Уцелевший прожектор освещает часть дороги перед собой. Повсюду разбросаны тела. В черной тишине разрушенного города раздаются стоны. Через некоторое время они слабеют и затихают. Разбитая рация кашляет обрывками слов. На краю города начинается бомбежка.

Восемь.

Хирургическая комната мерцает ярко-голубым цветом. Пульсирующая пещера древних богов, которые творят жизнь и смерть своими руками. Вдоль стен расставлены ритуальные предметы. Замысловатые ножи и молотки, крючки и спирали, которыми вынимают внутренности и мозг. На прямоугольном железном алтаре лежит тело. Вокруг него в загадочном танце мечутся руки в перчатках. Жрецы в повязках и халатах, сливающиеся с мерцанием комнаты, жадными напряженными глазами разглядывают тело. Они разглядывают предметы, которые вынимают из разреза, чернеющего на фоне бледного мраморного тела. Взгляды жрецов встречаются, и они утвердительно кивают головами, сжимая вибрирующие предметы, вынутые из тела. Над разрезом поблескивают ножи и ножницы, они вгрызаются в зияющую дыру и вынимают оттуда жилы и сосуды. Одни ножи сменяются другими. Серая сталь пропитывается черной кровью из раны и становится непригодной. Верховный жрец опускает свои кисти в отверстие и, подняв глаза кверху, вглядывается в круглый осветительный прибор над собой. Этот светильник – глаз древнего бога, который следит за исполнением ритуала. Верховный жрец вынимает руки из тела и долго смотрит на них, пытаясь разгадать загадки будущего, словно это гадание на бараньей лопатке. Капли черной крови стекают по резиновым перчаткам, рисуя узоры линий жизни и смерти, полосы человеческого везения и неудач. Его глаза наполнены усталостью и безразличием к происходящему. На мониторе длинная прямая линия, отражающаяся в глазах жрецов. Ритуал закончен. Боги приняли дары.

Девять.

Скотобойня. В нервном мерцании ламп и гудении холодильников слышно как электроножи рассекают мышечную ткань и звенят, натыкаясь на кость. На крюках конвейера раскачиваются туши. Вальсирующая карусель из мертвых глыб. Люминесцентный свет ламп окрашивает сырую плоть в черный цвет. Несколько людей в комбинезонах разделяют туши на крупные части. Одному достаются передние ноги, другому – головы и ребра, третьему – задние ноги. На крюках остаются висеть саксофоны позвоночников, которые затем исчезают в темном проеме за целлофановой перегородкой и там достаются еще кому-то. Мясники отделяют мягкие ткани от костей, которые, мерцая зеленным светом, отправляются в контейнеры. Мягкие части разделяются на более мелкие куски и отправляются на конвейер, где мясо фасуется и упаковывается. Готовые продукты складываются в большие коробки и отправляются в разные места. В соседнем помещении стоит огромная мясорубка, которая проглатывает все, что попадает в ее пасть, и выпускает кашеобразную субстанцию. На стальном боку мясорубки белой краской от руки написано слово «Эрни». Двое в комбинезонах укладывают куски плоти на дорожку, которая закидывает мясо в Эрни. Эрни урчит, когда в него что-либо попадает, словно доволен, что его покормили. Ненасытный Эрни работает без остановок. Он всегда голоден.

Десять.

Автобусная остановка переполнена. Будущие пассажиры соскальзывают с бордюров на проезжую часть, по которой несутся автомобили, разбрызгивая грязный снег по сторонам. Люди на остановке нервничают и смотрят на часы. Они вдыхают ледяной воздух февраля и выдыхают пар. Над остановкой стоит облако конденсированной влаги, словно табун лошадей затерялся в центре города. Продавщица фруктов раскладывает на прилавке своего магазинчика яблоки и виноград. Она с надеждой  посматривает на тех, кто столпился на остановке. Людям же ждущим транспорт не до фруктов. Продавщица пытается перехватить чей-нибудь взгляд, чтобы мысленно предложить свой товар, который замерзает на холоде февраля. Она замечает какое-то волнение в начале остановочной площадки, затем слышит крик. Ее глаза расширяются, дыхание останавливается. Она видит, как люди на остановке начинают бежать в ее сторону. Она не может понять, что происходит. Некоторые из них подлетают в воздух, некоторые кричат. Потом все замирает. В этой долгой секунде продавщица фруктов успевает различить за бегущей толпой фары автомобиля, который, пробиваясь через тела тех, кто стоял мгновение назад на остановке, а через мгновение будет мертв, несется на нее. Она сжимает в руке яблоко, из которого брызжет белый пенистый сок. Секунда, которая длится очень долго. Словно все остановилось кроме огромного куска железа, который убьет ее. В голове у продавщицы фруктов застыл вопрос. «Что же с товаром-то будет? Он же все испортит?!». Затем удар и звенящая тишина. Пальцы давят яблоко, которое разламывается на части и падает в грязный снег. Крик застывает в разорванных легких продавщицы фруктов. В холодном воздух февраля слышен запах яблок, винограда и крови.

Одиннадцать.

На детской площадке шумно. Дети, от совсем маленьких до уже почти взрослых, словно цветные камушки рассыпались по площадке. Поодиночке и маленькими группами они придумывают себе развлечения. Кто-то таскает большую пластиковую модель грузовика по пыльным тропинкам между вкопанными в землю автомобильными покрышками, которые разукрашены ромашками и еще какими-то цветами. Трое малышей пытаются поджечь кучу рыжих листьев, оставленных дворником. Ребята постарше играют в мяч. На краю площадки, там, где проволочное ограждение разделяет двор и свалку, лежит собака. Ее живот раздувается как мешок волынки. Воздух вырывается со свистом из легких. Пасть в розовой пене. Тело мелко дрожит. Вокруг столпились дети. Они молча разглядывают животное. Они отражаются во влажных глазах пса. Один из ребят подбирает палку, из которой торчат несколько гвоздей. Девочки отходят подальше от собаки и замирают. Их глаза широко раскрыты и в них отражается тяжело дышащая псина. Мальчик размахивается и бьет.

Двенадцать.

Кафе заполнено. Тут и там сидят влюбленные пары, шумные компании, хмурые одиночки. В дальнем конце, на сцене разложены музыкальные инструменты. У стойки бара мерцает большой телевизор. Бармен тщательно протирает стойку. За разноцветными окнами кафе горячий день сменяется, прохладным вечером. В распахнутые двери входит молодой человек, одетый в длинную куртку, армейские штаны и ботинки. Курчавые волосы блестят от пота. Он оглядывает помещение и встречается взглядом с барменом. Удивление во взгляде последнего через секунду сменяется ужасом. Раздается взрыв.

Тринадцать.

Улица заполнена гуляющими людьми. Яркие огни реклам влекут одних в ресторан, других – в стриптиз-бар. Воздух наполнен электричеством, которое исходит от людей. Они все похожи на сгустки энергии, которые в хаотическом движении ищут выход. Липкие, словно мед, взгляды женщин оставляют на теле следы. В каждом переулке можно наткнуться на целующуюся пару или спящего пьяницу. В эти переулки лучше не ходить. В них происходят чудовищные вещи, многие уходят в эти переулки здоровыми и молодыми, а возвращаются больными стариками. Кто-то уходит туда навсегда. Эти переулки-людоеды съели много тел, теперь выплевывают кости, которые разбросаны тут и там. Вода, текущая по переулкам в красном свете ночных фонарей, похожа на густую кровь. Днем они спят, чтобы, проснувшись ночью, получить свой завтрак. В одном из таких переулков, под светом мигающего фонаря стоит пара. Девушка и парень. Они долго говорят, размахивая руками и часто оглядываясь по сторонам. Все это похоже на старый немой фильм, не все кадры которого сохранились, и некоторые, засвеченные, испорченные временем показывают нам кромешную тьму. Свет фонаря гаснет в тот момент, когда девушка становится на колени. Дальше видно только испорченные кадры кинопленки, затем долгое моргание и снова на экране двое. Парень передает девушке, которая одета в шубу кислотного цвета и сетчатые колготки, небольшой пакетик с порошком, который пульсирует розовым. Лампа снова моргает. Гаснет. Опять загорается. В круге фонаря никого нет. Только дымящийся окурок на мокром асфальте, запачканный черной губной помадой.

Стоп.

One thought on “Цельсий Ноль

  1. Красиво. Этакий Кортасар, экранизированный фон Триером.
    Ближе к концу ждал, когда же будет некий взгляд «с птичьего полёта», выход из мрака на свежий воздух. Не дождался. Не хочет автор нам надежду подкидывать. Имеет право.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.